Ври, Мюнхгаузен!
Выдумывай, барон!
Выдавай за чистую монету!

Ф.Кривин

 

В самоцитировании для любого добросовестного исследователя нет ничего зазорного, но, тем не менее, не лишне будет предуведомить, что в начало этой работы положен фрагмент уже давней нашей книги, посвящённой анализу некоторых аспектов чеховской драматургии.[1]

Это приходится делать хотя бы потому, что побудительный мотив данного исследования оказывается немного в стороне, и смысл его, в первую очередь,  состоит в  почтительном реверансе в сторону великого французского (Средневекового!) сочинителя и писателя Франсуа Рабле. Тем более, что и формальный повод для этого весьма  значителен: в 2018 году исполняется 485 лет со дня выхода в свет первого тома его великой, «полной пантагрюэлизма»  книги «Гаргантюа и Пантагрюэль»!

Однако, вернёмся к нашим баранам, как вслед за «Адвокатом Патленом»[2] предлагал сам Рабле. И именно благодаря ему эта фраза стала расхожим культурным фразеологизмом.

Итак, коль скоро Государственная премия РК по литературе (2015) получена нами за исследование об  А.П.Чехов,[3] то с него, пожалуй, и начнём - «Три сестры», акт IV:

Ферапонт (подавая бумаги). Сейчас швейцар из казенной палаты сказывал,[4] будто, говорит, зимой в Петербурге мороз был в двести градусов. (…) Две тысячи людей помёрзло будто. Народ, говорит, ужасался. Не то в Петербурге, не то в Москве – не упомню.

Школьным сторожем в данном случае двигало отнюдь не простое дремучее невежество, т.к., во-первых, это не им самим было придумано, он на это по определению не способен («швейцар из казенной палаты сказывал), а во-вторых, в его дремучем мифологизированном сознании и Москва, и Петербург представлялись   кромешными окраинами культурной ойкумены и располагались где-то в пределах иномирного «некоторого царства, тридесятого государства», до которого «хоть три года скачи», и потому там возможны любые атмосферные и природные эксцессы.

А.Потебня, говоря о подобных фольклорных повествовательных клише, указывал на этикетную необходимость установления в них детерминизма доверия между повествователем и слушателем. Рассказчик непременно должен был подчеркнуть, что или сам был свидетелем, или «потому что так слышал от отца»; и если это так, то «коли люди брешуть, то й я з ними».

Подобный нарративный ритуал прекрасно продемонстрирован М.Твеном в «Приключениях Тома Сойера». Убеждая товарища в магических свойствах гнилой воды, герой ссылается на «Боба Таннера», который «сказал Джеффу Тэтчеру, а Джеф сказал Джонни Бейкеру, а Джонни сказал Джиму Холлису, а Джим сказал Бену Роджерсу, а Бен сказал одному негру, а негр сказал мне».

Доброхотливая филологическая эрудиция  неожиданно окажется тут как тут, и рядом с бредовыми росказнями  Ферапонта решительно пристроится уже иной  текст:

«В стары годы морозы жили градусов на двести, на триста. На моей памяти доходило до пятисот. Старухи сказывают - до семисот бывало, да мы не очень верим. Что не при нас было, того, может, и вовсе не было». (С.Писахов, «Морожены песни»).

И потому, испытывая хорошо известное всякому исследователю интеллектуальное  возбуждение, мы вправе подумать: а не на «бродячий» ли сюжет[5] мы натолкнулись?.. Впрочем, окорачивая свой исследовательский пыл, сначала подумаем только о мотиве.  «Мотив»?.. Налицо! А сам же сюжет прелестного поморского сказа С.Писахова состоит в том, что… Впрочем, зачем прекрасный стилизованный текст перелагать  сугубо стерильным аналитическим языком?..  Не лучше ли  честно процитировать:

«На морозе всяко слово как вылетит — и замёрзнет! Его не слышно, а видно. У всякого слова свой вид, свой цвет, свой свет Мы' по льдинкам видим, что сказано, как сказано.[6] Ежели новость кака али заделье — это, значит, деловой разговор — домой несём, дома в тепле слушам, а то на улице в руках отогрем. В морозны дни мы при встрече шапок не снимали, а перекидывались мороженым словом приветным. С той поры повелось говорить: словом перекидываться. В морозны дни над Уймой морожены слова весёлыми стайками перелетали от дома к дому да через улицу. Это наши хозяйки новостями перебрасывались. Бабам без новостей дня не прожить». И т.д., не менее прелестно.

Но в это время… О, «это время»!.. Спасибо «великому немому», запустившему в мир эту визуализированную грамматическую конструкцию. Сколько занимательных и захватывающих поворотов таилось в дотоле благополучно и пристойно  развивавшихся  киносюжетах, но  решительно  совершалось  после этой фразы в титрах! Так что получается, что  именно в это  самое время возле нашего письменного стола возникнет фигура человека в стальной кирасе и мундире  Брауншвейгского кирасирского полка, с плоёными брыжами, блондами, в залихватски заломленной на голове треуголке и, кто знает, вполне может быть, что  и с громоздким кремнёвым ружьём в одной руке и бутылкой «рейнвейна» (или «мозельского») в другой.

- Aus der Fern` lügt man gern… - скажет он на чистейшем иностранном  языке и  наставительно добавит, - …аber alles vergeht, Warheit besteht!..[7]

И тут на нас, будь   мы хоть из разряда самых тугодумных и недогадливых субъектов,  снизойдёт озарение, и мы поймём, что перед нами – сам, собственной персоной! -  великий путешественник, рассказчик, правдоруб и, выражаясь  на продвинутом современном слэнге, перфекционист барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен! Гость в дом – Бог в дом!

Гость выставит  бутылку на стол и, поискав глазами подходящий угол, пристроит туда ружьё. А на наш опасливый вопрос: «А случаем не шарахнет ли оно ни с того ни с сего?..», ответит веско, но, тем не менее, весьма для нефилологов туманно: «Чтобы ружьё выстрелило на этой странице, нужно,  чтобы оно появилось в самом начале, на странице первой!»

И, каково будет наше секундное удивление, когда весь следующий разговор пойдёт на  самом что ни на есть исконно русском языке! Впрочем, филологическая память тут же выручит и избавит от обидной прорухи. Ведь знаменитый барон не один год служил в русской армии (чему свидетельством не одна из его баснословных историй), благополучно получил  звание полковника и даже был удостоен высокой чести командовать почётным караулом при встрече в Риге приехавшей в Россию принцессы Софии-Фредерики Ангальт-Цербстской! Между прочим,  будущей «Фелицы», активной корреспондентки великого Вольтера и мудрой правительницы самой большой из всех мировых империй.

- Вы тут, любезный геноссе, - скажет гость покровительственно, - поёте елейные дифирамбы в честь творения некоего С.Г.Писахова. А что бы вам не вспомнить историю, случившуюся с вашим покорным слугой ровно за два века до рассказанных  Писаховым  событий?..

Признаться честно, глаз со стыда нам прятать было некуда, потому что рассказ барона о приключившемся с ним происшествии был  нам доподлинно памятен со времён младых ногтей:

«Случилось однажды, что нам пришлось ехать по узкой дороге, окаймлённой высокой изгородью из шиповника, и я напомнил кучеру о том, что нужно протрубить в рожок, иначе мы рисковали в этом узком проходе столкнуться со встречным экипажем и застрять там. Парень поднёс рожок к губам и принялся дуть в него изо всей мочи. Но все старания его были напрасны. Из рожка нельзя было извлечь ни единого звука.(…)

На постоялом дворе мы отдохнули после всех наших приключений. Кучер повесил свой рожок на гвоздь подле кухонного очага, а я уселся напротив него.

И вот послушайте только, милостивые государи, что тут произошло! Внезапно раздалось:          «Теренг! Теренг! Тенг! Тент!»

Мы вытаращили глаза. И тогда только мы поняли, почему кучер не мог сыграть на своём рожке. Звуки в рожке замёрзли и теперь, постепенно оттаивая, ясные и звонкие, вырывались из него, делая честь нашему кучеру. Этот добрый малый значительное время услаждал наш слух чудеснейшими мелодиями, не поднося при этом своего инструмента к губам. Нам удалось услышать «Прусский марш», «Без любви и вина», «Когда я на белильне...», «Вчера вечерком братец Михель пришел...» и ещё много других песен, между прочим, и вечернюю песню «Уснули леса...»

- Вы правы, господин барон, и эта история, и все ваши иные приключения нам прекрасно известны! А иллюстрации к ним Гюстава Дорэ  для многих из нас стали самыми яркими культурными впечатлениями детства! Но с поморскими  сказами С.Писахова нам пришлось познакомиться гораздо позже, уже во взрослой жизни.

- А ведь  очень давно, собственно говоря, сразу после публикации «Мороженых песен», даже для ваших соотечественников это сюжетное «совпадение» уже было секретом Полишинеля. Потому что мои правдивые истории к тому времени  давно и прочно стояли  на полках детских библиотек. И потому ваша литературная критика имела полное право уравнивать  нас с С.Писаховым, впрочем, правомерно и справедливо отдавая приоритет вашему покорному слуге.

При этих словах барон привстанет и, приподняв  шляпу, церемонно поклонится, как бы давая этим понять, что, как водится, Платон нам друг, но истина всё-таки гораздо дороже. Спорить с гостем было, конечно, из рук вон невежливо и не гостеприимно.

- И даже ваш, без всякого преувеличения, великий популяризатор Я. Перельман, умевший блистательно делать «занимательными», кажется,  практически все  точные науки[8] , не смог остаться в стороне. И  в 1937 г. во 2-м номере журнала «Техника – молодёжи»  опубликовал  статью «Замёрзшие звуки», в которой, призвав в помощь математический аппарат и аналитические возможности тогдашней науки, пришёл к соломонову решению:

«Для получения чистого и сильного тона колебания язычка[9] должны соответствовать длине трубы (т.е. колебаниям столба воздуха в  трубе). Сильный мороз нарушает это соответствие: воздух в рожке перестаёт резонировать колебаниям язычка, и тон получается слабый, тусклый. Это и мог заметить барон Мюнхгаузен. При незнакомстве с физикой такое неблагоприятное влияние  мороза на звуки можно, пожалуй, можно охарактеризовать как некоторое «подмерзание» звуков».

Так что всем современным фомáм неверующим первый камень придётся бросить не в мой огород, а в сторону  учёной     кафедры геноссе Перельмана! Чтоб я так был здоров! По этому поводу мы вполне можем… Мы просто обязаны осушить по стаканчику!

Но сделать этого нам не удастся, потому что в ту же минуту (вернее, «а в это время») произойдёт некий потусторонний  шум, и раздастся  восклицание на чистейшем иностранном (но уже другом европейском) языке:

- Millle pardons, Messieurs![10] Это ж какими  анфан терриблями[11] нужно быть, чтобы предаваться винопитию без участия великого «извлекателя квинтэссенции» Алькофрибаса Назье, в миру более известного как Франсуа Рабле! Честь имею, господа!

Гость в дом – Бог в дом! Когда присутствующих всего двое, то встречу можно назвать скромным междусобоем, когда же количество увеличивается, то встреча автоматически становится настоящим  симпозиумом![12] А все гости -  небожителями, не хуже олимпийских! На правах небожителей мы сдвинем наши бокалы и дружно их осушим. Рабле смачно крякнет (Всяк выпьет, да не всяк крякнет!) и вытрёт усы.

- Вот вы тут, господа хорошие, без меня вполне справедливо поминали Платона. А я в своём романе (Кн. 4, гл. LV), между прочим, утверждал, что «Аристофан уподобил учение Платона словам, которые были где-то произнесены лютой зимой, тут же застыли и замёрзли на холоду, и так их никто и не услышал. (…) Так вот не мешало бы нам поразмыслить и разузнать, не здесь ли именно такие слова оттаивают».

Вот и давайте, вслед за моими героями, «поразмыслим и разузнаем» и, как говорится, разберёмся по гамбургскому счёту. Спору нет, и вы, герр барон, и сказитель С. Писахов  передо мной имеете неоспоримый исторический гандикап. Мой роман, благодаря гениальному переводу Н.Любимова, полностью был опубликован в России только в начале 60-х гг. ХХ века и, конечно же, именно поэтому не мог тягаться в популярности с вашими сочинениями[13]. Тем более наша святая обязанность - расставить достойные акценты и выявить хотя бы некоторые  объективно существующие связи. Пусть, на взгляд праздного читателя, они и покажутся излишне мизерабельными.

И тогда, воля ваша, вся LVI-я глава 4-й книги моего повествования («О том, как Пантагрюэль среди замёрзших слов  открыл непристойности») не даст больше повода для сомнений в приоритете. Позвольте напомнить, хоть это может показаться вам и не вполне приятным:

«Вот граница Ледовитого моря, в начале минувшей зимы здесь произошло великое и кровопролитное сражение  между аримаспами и нефелибатами.[14] Тогда-то и замёрзли в воздухе слова и крики мужчин и женщин, удары палиц, звон лат, и сбруи, ржанье коней и все ужасы битвы. Теперь  суровая зима прошла, её сменила ясная и тёплая  погода, слова оттаивают и доходят до слуха.

- Ей-Богу, я в это верю, - сказал Панург. – Нельзя ли нам, однако ж, увидеть эти слова? Помнится, я читал, что у подошвы горы, на которой Моисею был дан закон для евреев, народ явственно видел голоса.

- Держите, держите! – сказал Пантагрюэль. – Вот вам ещё не оттаявшие.

И тут он бросил на палубу полные пригоршни замёрзших слов, похожих на разноцветные драже. Слова  эти, красные, зелёные, голубые, жёлтые и золотистые, отогревались у нас на ладонях и таяли, как снег, и мы их подлинно слышали, но не понимали, оттого, что это был язык тарабарский, за исключением одного довольно крупного слова, которое, едва лишь брат Жан отогрел его на ладонях, издало звук, подобный тому, какой издают ненадрезанные каштаны, когда они лопаются на огне, и все мы при этом вздрогнули от испуга».

Согласитесь, вряд ли придётся сомневаться в источнике, из которого черпал вдохновение и поморский сказитель С.Писахов, красочно описавший оттаявшие слова и песни, и вы, господин барон. Следующий отрывок из моего романа вполне точно сходится с ироническим фрагментом сказа Писахова, в котором мужики, шутки ради, «напели» скабрёзных и похабных частушек и в замороженном виде отправили их вместе с остальными «морожеными песнями» в далёкий Альбион. «На что заморски хозяева нашему языку не обучены, а поняли!»

Считаю своим долгом указать и на ещё одно совпадение, которое может усмотреть только изощрившийся исследовательский взгляд. Но мы-то с вами именно для этого и собрались, презрев временные препоны и прочие хронотопы.

«Затем слуха нашего коснулись речения грубые, напоминающие  по звуку барабан, дудку, рог или трубу. Право же, это было презабавно. Мне пришло на ум положить несколько неприличных слов в масло, - так хранят снег и лёд, - или же в очень чистую солому. Пантагрюэль, однако ж, не позволил, - он сказал, что глупо беречь то, в чём никогда не бывает недостатка и что всегда под рукой, ибо все добрые и жизнерадостные  пантагрюэлисты в солёных словцах не нуждаются».

Вот вы, барон, уверен, не откажетесь от явного сходства моего фрагмента с вашим эпизодом о знаменитой певице Габриэль. Надеюсь, помните, как там у вас:

«Я слышал её в Петербурге и был в высшей степени восхищён. Незадолго до своего отъезда я прибежал к ней, просил, умолял и бросился перед ней на колени и предлагал ей 100 луидоров (всё моё тогдашнее состояние), пока она наконец не согласилась на то, что я так желал получить. Она подарила мне одну из своих самых красивых трелей, которая меня всегда больше всего восхищала. Я законсервировал её в спирту и храню таким образом до сих пор. Ах, что это за трель!»

 Скитаются сюжеты, скитаются, как неприкаянные! О себе же могу сказать, не совсем, может,  уверенно, но зато откровенно. Каким-то опосредованным  неведомым образом за этот сюжетный мотив я благодарен, как это ни удивительно на первый взгляд, нашему великому мэтру Франсуа Вийону, за его строки из его «Малого завещания» (XXXIX):

Тут мысли спутались в клубок

И разум  мой вконец затмило.

Я дописать строки не мог:

Замёрзли у меня чернила.

Вы, надеюсь, не откажете в гипотетической возможности принять  эту метафорическую метонимию. Согласитесь, в этом что-то есть: чернила как аморфная субстанция для добывания и формирования из неё будущих слов. А замёрзшие чернила – суть замёрзшие недореализованные, так сказать, ещё не родившиеся слова.

Мы с бароном согласно кивнули головами.

- Между нами говоря, - продолжил Рабле, - я совершенно неслучайно ввёл своего великого тёзку в текст романа. Великий Франсуа Вийон никогда не жантильничал, не миндальничал, не мимозничал,  не флёрдоранжничал. В обсценной, брутальной, скатологической, в уголовной, сакрастически-иронической культурной языковой стихии  лоцманы и поводыри ему были не нужны. Может быть, сами вспомните:

« Я  слышал, как мэтр Франсуа Вийон спрашивал Ксеркса:

- Почём горчица?

- Один денье, - отвечал Ксеркс.

Вийон же нему на это сказал:

- Лихорадка тебе в бок, негодяй! Здесь таких цен нет. Ты нам тут вздуваешь цены на продовольствие.

И с этими словами он пустил  струю ему в кадку, как это делают торговцы горчицей в Париже». (Кн. 2, гл. ХХХ)

 Только человек, насквозь пропитанный пантагрюэлизмом, мог так живописать  в своём «Большом завещании» (XXXII):   

Такие жрут куда как сладко!

Пулярки, утки, каплуны,

Фазаны, рыба, яйца всмятку,

Вкрутую, пироги, блины,

Подливам, винам – нет цены,

Слуга за каждым суетится…

Нам, грешным, слуги не нужны:

Мы можем сами угоститься.

Вот в каком густо насыщенном культурном континууме оказалось созданное всеми нами на протяжении полутысячелетия!.. За это надо выпить! Герр барон, я ничего не имею против вашего рейнвейна, но моё вино не зря называется  «Lacrima Cristi»!..[15] «Foecundi calices   quem non fecere disertum!» Так что - Bibere![16]

Что все мы трое тут же с удовольствием дружно проделали. И так же дружно крякнули.

А сюжеты… что сюжеты!.. Что им сделается?.. Скитаются себе по градам-вертоградам, весям и временам. Учёным слогом выражаясь, - по хронотопам. Но мои нечаянные гости, к счастью, не подозревали о том, что их правдивые мотивы и образы продолжают жить и по сей день. Правда, к великому сожалению, приходится признать, что их могучая интеллектуально-культурная потенция из рук вон девальвировалась, превратившись в бездарные суконно-стоеросовые вирши, которыми переполнены сегодня все интернетные тенёта:

Замёрзли звуки, заблудившись в злой метели.

Прощальным вздохом с губ слетев, осиротели.

И, прислоняясь к ним своим холодным телом,

Снежинки плакали о чём-то между делом.

Всю подобную «поэзию» уместней числить по разряду патографии и медицинских диагнозов, которые свидетельствуют, в первую очередь, о патологической глухоте и абсолютном бесчувствии (Аnaesthesia dolorosa[17]) к собственному родному языку:

Зима. И все замёрзли звуки

На голых съёженных ветвях,

И холод наглый, многорукий,

Залез за шиворот, студя.

Все эти снежинки с «холодным телом», плачущие «о чём-то между делом», этот «холод наглый, многорукий» и им подобные перлы не имеют к поэзии никакого отношения и походят, скорее всего, на гугнивое камлание  шамана, обдолбанного сушёными мухоморами.

Или же на словотворчество душевнобольных, о котором уже почти век тому назад писал в своем исследовании П.Карпов.[18] Сегодня же, когда больны не только пациенты «палаты № 6», а практически весь наш грамотный подлунный социум,  задача П.Карпова была бы из разряда невыполнимых, потому что количество сетевых «стихов» нужно измерять астрономическими цифрами! Любой современный  Виссарион свихнулся бы при попытке самонадеянно бросить свой «Взгляд на русскую литературу 20** года».

Даже  пушкинского Сальери  можно отчасти оправдать - как-никак его экспериментами руководил пусть академический, пусть  постмодернистский, пусть по-детски реализуемый  интерес:

Звуки умертвив,

Музыку я разъял, как труп. Поверил

Я алгеброй гармонию.

 Так малые дети из интереса и любознательности отрывают лапки жукам и через соломинку надувают бедных лягушек. Мы же с вами, - обратился я к своим гостям, - манипулируя звуками и словами, подвергая их, так сказать, криогенной терапии, продлеваем их существование и даём «жизнь вечную». «Скитание» наших сюжетов через века и страны – материальное подтверждение их мощных креативных потенций…

Великий пантагрюэлист заглянул к нам на огонёк дальновидно не с пустыми руками. Его «Lacrima Cristi» - это вам не портвейн «Три топора» азербайджанского разлива, да и в доме запасливого хозяина тоже «было». Так что, оставив в стороне отвлечённые проблемы, мы все дружно занялись реализацией проблем сугубо земных, «…в грудь, / вливая хмель небес, / а в брюхо – хмель земли», - как было сказано когда-то одним, безусловно талантливым, но весьма обидчивым поэтом. А так как повод для справедливой обиды был тут же, под рукой, - «хмель земли» мы дружно вливали без его участия, - то и имени его всуе поминать не станем. Не ровен час услышит и обидится до скончания веков.

Тем более, что, честно говоря, продолжать интересную тему мне и с моими гостями  уже совсем не хотелось. Хотя бы потому, что пришлось бы с прискорбием огорчать их известием о том,  что  сугубая проза жизни сегодня старается ни в чём не уступать такой же сугубой «поэзии»: «Я езжу на KIA Sorento. Обратил внимание, что при сильных морозах очень сильно ухудшается звук магнитолы. Это заметно даже на фоне того, что штатный звук Соренто — «УГ». Пока машина холодная – звук абсолютно плоский (моно) и какой-то «чёрно-белый». При прогреве салона звук меняется в сторону улучшения. Короче, музыку надо менять».

Добро бы только феномены звуковоспроизведения магнитол. А то ведь и любители модной эзотерики, некромании и прочего салонного мистицизма тоже не сидят сложа руки:

«Некоторые исследователи усматривают родство феномена таинственных звуков с феноменом голосов с того света, открытым в 1959 году Фридрихом Юргенсоном. Последний положил начало созданию приборов, которые позволяют людям связываться с умершими. Однако при недостаточности фактического материала и зыбкости исследовательской базы трудно проводить какие-либо параллели. Можно лишь констатировать, что голоса «из ниоткуда» явно более «разумны»: они, подобно духам на спиритических сеансах, способны общаться с людьми и отвечать на их вопросы. Таинственные же шумы более механистичны. Создаётся впечатление, что происходит простое воспроизведение случайных звуков, возникших однажды и словно бы «замороженных» на месте своего появления. Время от времени они почему-то «оттаивают», подобно замёрзшим звукам в почтовом рожке из книги о Мюнхгаузене, заставляя людей удивляться снова и снова».[19]

Так что удивимся и мы. Что нам остаётся делать?.. Выходит, дело барона Карла Фридриха Иеронима фон Мюнхгаузена (и Франсуа Рабле тоже!) живёт и процветает и сегодня,  уже в первой четверти XXI века! А многим ли сочинениям, пусть даже и более правдивым,  дарована такая долгая и завидная судьба?..

 

 ****************************

 

[1] Е.Никифоров. А.П.Чехов глазами провинциала..Заметки учителя гимназии. Симферополь: Крымский архив. 2002. 214 с.

[2] «Адвокат Пьер Патлен» или «Фарс об адвокате Пьере Патлене» (фр. La Farce de Maître Pathelin) — анонимный французский фарс XV века (ок. 1470-х гг.), один из наиболее знаменитых драматических текстов Средневековья. (Википедия). В романе  Рабле  встречается масса отсылок к этому тексту и его персонажам.

[3]   Евгений Никифоров. Роман-исследование «Центурии Антона Чехова». В 2-х т. Симферополь: «Антиква», 2013.

[4] Здесь и далее, без дополнительной оговорённости, выделено мной – Е.Н.

[5] Термин введённый А.Веселовским. См.: Литературная энциклопедия  (1929-1939). «Сюжеты бродячие», Т.11, стлб. 151-153. Впрочем, иная коннотация - «скитание сюжета», придуманная А.Ремизовым, представляется значительно более изящней и эмоционально оправданней.

[6] Удивительным образом этот мотив явлен  ещё в… библейских текстах: «Весь народ видел громы и пламя, и звук трубный, и гору дымящуюся; и, увидев то, народ отступил и стал вдали»! (Исх. 20:18).  На это в своём романе впервые указал Ф.Рабле (Кн. 5, гл. LVI). Об этом чуть позже, в более мотивированном контексте. Придёт время, и декаденты будут вовсю пропагандировать аналогичную свою способность, которая, в свою очередь,  сразу  станет объектом пародирования. Так, А.Майков писал не без ехидства:

У декадентов всё, что там ни говори,
Как бы навыворот, - пример тому свидетель:
Он видел музыку, он слышал блеск зари,
Он обонял звезду, он щупал добродетель.

[7] Добро тому врать, кто за морем бывал… но всё проходит, правда остаётся (нем.)

[8]  Занимательная физика. Кн. 1. СПб.: 1913; Кн. 2. Пг.:1916; Весёлые задачи. Пг.:  1914;  Загадки и диковинки в мире чисел. Пг.: 1923; Обманы зрения. Пг.:  1924; Занимательная геометрия. Л.,: 1925; Занимательная геометрия на вольном воздухе и дома. Л.: 1925; Занимательная арифметика.Л.: 1926; Загадки и диковинки в мире чисел. Л.: 1926.; Развлечения со спичками. Л.:  1926; Занимательная математика. Л.: 1927; Занимательные задачи. Л.: 1928; Занимательная математика в рассказах. Л.: 1929; Занимательная механика. Л.: 1930; Занимательная алгебра. Л.: 1933; Занимательные задачи и опыты. М.:  1959…  А кроме того, им написаны и изданы более тысячи статей, десятки учебников, около сотни других научно-популярных и познавательных книг…

[9] Лабиальный элемент («трость») в мундштуках  духовых инструментов – Е.Н.

[10] Millle pardons, Messieurs!  (фр.) –Тысяча извинений, господа!

[11] Enfant terrible (фр.) – несносный, ужасный ребёнок.

[12] Симпозиум (лат.) – у древних греков и римлян – пирушка, сопровождающаяся музыкой, развлечениями, беседами.

[13] Сокращённые  переводы А.Энгельгарта (1901) и В.Пяста (1929) не могли дать даже приблизительного представления о масштабе и сложности  романа Ф.Рабле. И только перевод Н.Любимова (1961) и эпическое исследование М.Бахтина «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса» (1965) дало возможность советскому читателю выделить роману  достойное место в истории европейской средневековой литературы – Е.Н..

[14] Аримаспы – скифское племя, нефелибаты (греч.) – «шествующие по облакам», персонажи  из драматургии Аристофана.

[15] «Lacrima Cristi» (лат.) – «Слёзы Христовы», сорт виноградного вина. 

[16] Foecundi calices   quem non fecere disertum! (лат.)  - «К чаше винной прибегай и будешь вития отменный». Гораций, «Послания», 1, 5,19. Bibere! (лат.) – Выпьем!

[17] Anaesthesia dolorosa (лат.) – Скорбное бесчувствие. Средневековый медицинский диагноз и, одновременно, название фильма А.Сокурова (1987).

[18] П.Карпов. Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки, искусства и техники. Л.: Госиздат, 1926.

[19] Валентин Игорев. «Тайны ХХ века», № 1. 2 января 2012.