…Как сейчас помню, было это в не такие, в общем, далёкие, но сегодня уже баснословные, времена, когда писательская жизнь Крыма била почти «стремительным домкратом». Регулярно проводились семинары, «мастерские», творческие фестивали под именем классической «Альгамбры» и мероприятия, масштабом поскромнее На встречи со своими читателями (а больше - слушателями) литераторы выезжали в различные города Крыма и были желанными гостями и библиотек, и учебных заведений, и музеев, и моряков Черноморского флота.
Помню, на одной такой встрече в небольшом приморском городке, наскучив внимать самозабвенному камланию очередного пиита, под благовидным предлогом (курить хотелось неимоверно!) я вышел на улицу, на ступеньки парадной лестницы и облегчённо затянулся вредоносным, но приятным дымом.
Оказалось, я был не одинок. На лестничном парапете сидел незнакомый человек с гитарой. Его я заметил накануне, среди других литераторов и, обратив тогда внимание на зачехлённую гитару и изящно повязанный шейный платок, про себя равнодушно отметил: «По всему, видать, из «бардов»… Ну-ну…». Но, разглядев на лацкане его пиджака скромный знак Бизертского креста, успел уважительно додумать: «Однако!.. Бизертский крест это вам не потешная побрякушка, полученная за подвиги в окопах стихосложения, - «за третье августа; засели мы в траншею: ему дан с бантом, мне на шею»…
«Бард» сидел, ни на что не отвлекаясь, и меланхолически перебирал струны. Невольно прислушавшись к звукам, извлекаемым из видавшего виды инструмента, я не удержался от почтительного замечания: - Прошу прощения, но, честное слово, представить себе не мог, чтобы кто-то так, между прочим, для самого себя наигрывал пассажи из «Бахианы»…
«Бард» внимательно посмотрел в мою сторону и, в свою очередь, так же почтительно, как говорится, шар вернул: - А я не мог себе представить, чтобы кто бы то ни было, даже в моём несовершенном любительском исполнении узнал музыку великого Вилла Лобоса…
И, вежливо привстав с парапета, церемонно представился:
- Виталий Фесенко, поэт… - и ритуально закончил – Этим и интересен.
«Охо-хо… - невесело повернулось в моей голове, - сколько их, так называемых «поэтов», нынче расплодилось! «Я поэт, только этим и интересен». Поэты шумною толпою… Вся эта несметная крикливая орда сбивается в шумные таборы и неутомимо кочует по бескрайним просторам русскоязычной ойкумены с «фестиваля» на «конкурс», с «конкурса» на «форум», с «форума» на «ассамблею»… А ведь есть ещё «заочные семинары», «телемосты»… Есть ещё всеядный интернет, в котором, как в жирной питательной среде, плодятся и размножаются штаммы этой культурологической чумы. Не невольте, господа хорошие! Отпустите душу на покаяние! Охо-хо… А если кто-то из них освоит ещё и три с половиной аккорда, то запищит она (Бог мой!) «Приди в чертог ко мне златой!» Тогда – беда! Как язвой моровой душа сгорит, нальётся сердце ядом (…) и мальчики, и девочки кровавые в глазах… И рад бежать, да некуда… ужасно!.. Чума на оба ваши дома!» - Евгений Никифоров, прозаик… - (А что мне оставалось делать?.. ) - Так сказать, труженик воображения, – обречённо ответил я, стараясь не выдать своих неудобных мыслей, и, указав, на гитару, галантно добавил, – Для музыканта скромность – не самое дорогое и обязательное украшение. Другое дело – ваш платок… Или галстук?.. - Вам нравится мой галстук? Этот галстук более чем модный. Он войдёт в моду только через две недели, - хитро прищурившись, ответствовал мой конфидент, и я понял, что он меня экзаменует.
«Э-э… - подумал я тут же, - а этот «бард» не простая штучка!..» И, чтобы продолжить игру, спросил намеренно заинтересованно:
- Но как вам удалось достать это произведение искусства?
«Бард» как-то уж очень профессионально скрыл своё приятное удивление и ответил знакомой тирадой:
- О, очень просто. Мой поставщик галстуков – адмирал королевского флота. Он привозит мне галстуки из-за границы и выносит их на берег, запрятав в свою треуголку.
- Как это гениально просто! – похвалил я его, а сам тут же ехидно додумал: «А крестик Бизертский не оттуда ли?..»
- Я вам, как королевский секретарь, устрою дюжину галстуков.
«Бард», без сомнения, был польщён моим вниманием. А чтобы расположить его ещё больше, я добавил:
- Готов поспорить, что вы, кроме того, что регулярно приносите жертвы музам Эвтерпе, Каллиопе и Эрато, не оставляли своим вниманием также и Талию, и Полигимнию.
- Признаю, вы выиграли спор! – он церемонно поклонился. – Были времена, когда теноровый репертуар от Орландо Лассо до Рахманинова и Шебалина наверчивал, как чистый бриллиант. Актёрствовал, режиссёрствовал… Архангельская область, Одоев, Орск, Котлас…Играли-с!.. В «рабочий полдень» по леспромхозам, сельским клубам и заводским цехам… Комары, гнус, мошка… И «автобус» - родной брат «Фердинанда», помните, наверное, «Место встречи изменить нельзя»?.. В каждой поездке приходилось его по несколько раз руками из девонской грязюки вытаскивать… Но зато – грамоты, похвальные листы, благодарности…
Не очень весёлые воспоминания тенью легли на его лицо, и я, чтобы отвлечь от них, намеренно неуклюже подольстил: - Носить такой шейный платок и так – это настоящее искусство!
- Между прочим, этому искусству я учился у самого Тонино Гуэрра! – немного высокомерно ответил «бард». Но, правильно расценив моё плохо скрываемое ошеломление, а может быть, даже недоверие, поспешил уточнить: - Заочно, конечно, заочно… Гуэрра большой любитель шёлковых шейных платков, и мне посчастливилось в одной телепередаче о нём увидеть настоящий мастер-класс, преподанный великим маэстро. У него огромная коллекция этих мужских аксессуаров. И он виртуозно-артистично, и так и эдак, украшал себя ими перед телекамерой. С тех пор и я сам стал сознательным пропагандистом этого увлечения...
Так началось наше не очень частое, но всегда приятное общение, которое, взяв на себя смелость, я дерзнул бы даже назвать дружбой. По здравом размышлении, сегодня я понимаю, что одним из скрепляющих её элементов стала ирония и, что ещё важнее, - самоирония! А для всякого творческого человека отсутствие этого качества равносильно диагнозу непрофессионализма. И мне, конечно, весьма лестно, что однажды своё иронично-юмористическое сочинение под названием «Песня мартовского кота» автор посвятил «главному евпаторийскому коту Евгению Никифорову». По нынешним временам дорого стоит каждый его поздний телефонный звонок из Севастополя и несколько вдохновляющих похвал после появления в печати твоего очередного опуса. Ибо в памяти, как заржавевшие гвозди, криво торчат имена тех коллег и знакомых, которые, выклянчив вышедшую книгу с твоим автографом, потом как-то не находят времени и слов, чтобы в ответ передать хоть пару фраз если не дежурной похвалы, то хотя бы ни к чему не обязывающей светской вежливости. Хочешь - не хочешь, а вспомнишь и перефразируешь шокирующий афоризм А.Ремизова: «Писатель писателю – бревно!» Выходит, как будто ты сам книгу написал, сам издал и сам своими руками швырнул её в печку. Наверное, потому Гоголь сжёг второй том своих «Мёртвых душ», что не смог перенести эпистолярного амикошонства неистового Виссариона.
Между тем прошло некоторое время. С новым знакомцем мы не докучали друг другу роскошью нечеловеческого общения, не интересничали друг перед другом (слава Богу, я, по словам Ч.Диккенса, «никогда не унижался до поэзии»), не считались чинами, которых попросту не имели, не поигрывали, как говорится, мускулатурой.
Ох, уж эта «мускулатура»!.. Помню, в армейские годы был у меня приятель из сержантов с выразительной славянской фамилией Довбня. В те годы, когда никто не слыхал о «бодибилдинге», «фитнесе» и прочей мутотени, он неутомимо и целеустремлённо, как великий зодчий храм, воздвигал своё могучее тело. Звание сержанта в роте обеспечения и высокий ранг «старослужащего» доставляли ему для этого более чем достаточный досуг. Ему не приходилось, подобно Микельанджело, «отсекать всё лишнее». «Лишнего» попросту не было, и потому он самозабвенно, день за днём шлифовал то, что ему задарма досталось от щедрой природы.
- Слушай, Жека, - говорил он, энергично обтираясь корявым армейским полотенцем, - сегодня я наконец закончил работать над gluteus maximus и перешёл к формированию obturatorius in-terus…
Перед армией он с трудом успел превозмочь неполное среднее образование, но в топографической анатомии ориентировался лучше дипломированного паталогоантома. Правда, внутриполостной, как он выражался, «ливер» его не волновал совершенно. Сферой его интересов были одни только мышцы, т.е., по-латыни, «фасции». Благодаря похищенному в библиотеке «Атласу анатомии человека»…
Ну, как дурацки устроена наша память – сегодняшнего числа не помнишь, в днях рождения путаешься, а это, хоть среди ночи разбуди, отчеканишь: «Р.Д.Синельников. Атлас анатомии человека. В 3-х т. М.: «Медицина», 1967. Т.1»! Именно – первый, т.к. именно в нём было всё о фасциях, суставах и связках, латинские названия которых он зазубрил намертво, только в ударениях путался. И постоянно, кичась своей памятью, предлагал его проверить. Регулярно приходилось аттестовать и очередные его корпоральные достижения.
- Как на твой взгляд, прогресс есть? А ну-ка, убедись… - и, подставляя, выпячивал то gluteus, то obturatorius. Что делать, приходилось «убеждаться» - мышцы были похожи на античные абразивные жернова, на которых хоть прошлогодний горох перемалывай, хоть окаменевшие оливковые косточки.
- Ну что? - самодовольно констатировал он, - по-моему, результат налицо!
Всё бы ничего, но для тех, кто не знаком с анатомией человека хотя бы приблизительно, стоит уточнить, что вышеперечисленные мышцы располагаются не на лице, а на… заднице! И эту свою «пятую точку» сержант Довбня лелеял и пестовал не хуже, чем красавицы занимаются своим неотразимым ликом. Потому что, до изнеможения таская штангу и размахивая пудовыми гантелями, он знал, что без бицепсов, трицепсов, и прочих дельтовидных мышц в его деле, конечно, не обойдёшься, но без тренированных мышц седалища любой штангист способен будет позорно, на потеху публике, только громогласного шептуна пустить.
Да, но к чему я всё это?.. Профессиональный читатель моего беспристрастного мемуара, пожалуй, недоумённо покрутит головой: «Всё это, знаете, как-то… Уж как-то больно брутальновато выходит…». По мне, так не более брутально, чем, скажем, признания «журналиста» Цезаря Борджиа из «Тени» Евгения Шварца. Этот «журналист» пересадил кожу с седалища на лицо, и с тех пор всякую заслуженно получаемую пощечину называл «шлепком». И потому, наблюдая за немощными пиитическими потугами-досугами некоторых коллег по цеху, невольно вспоминаешь именно эти эпизоды своей бесшабашной военной молодости. Впрочем, как окорачивал себя гоголевский Аксентий Иванович Поприщин, - «ничего, ничего… молчание». Ведь сам же давал себе зарок впредь о поэтах ничего не писать. А то, не ровен час, достукаешься – подстережёт тебя однажды в каком-нибудь тёмном фестивале мрачная свора ОПГ2, т.е. обиженных твоим пером пиитов и пиеток и дружно отобьёт (и в переносном, и в прямом смысле) праздную охоту копаться в чужих застиранных хореямбах. И твои трусливые стенания о том, что, мол, великие отрезвляюще урезонивали: «Но пораженье от победы ты сам не должен отличать», никого из них не разжалобят и мрачного их пыла не остудят. …Теперь же, правды ради, стоит указать, что после того «исторического» дня каждая наша следующая встреча ритуально ознаменовывалась подношением мне очередного шейного платка. Иногда при встрече я забывал повязать на шею дарёный в прошлый раз подарок. Ну что с меня, такого, взять – прозаик! Не Дориан Грей! Не Андрей Вознесенский! И потому на свои неуклюжие отговорки всякий раз приходилось справедливо получать несколько нелицеприятных, но вполне заслуженных ламентаций:
- Что за дела?.. Получается, что адмирал зря своей репутацией рискует? И без того бурчит постоянно, что теперь вдвое больше приходится рисковать. А Тонино Гуэрра, между прочим, тоже не стихами прославился и не в жен премьерах на сцене подвизался!.. Но выйти на люди без шейного платка для него всегда было непростительным и кромешным моветонством!

1 Рассказывая благоговейно и немного шутливо (итал.)
2 Организованная Поэтическая Группировка
Каюсь, грешен и триокаянен! Но не давши слово – крепись, а давши – держись! И потому о Фесенко-поэте я «вспоминать» даже не берусь. Скажу только, что он заслуженно является Лауреатом премии им. Л.Толстого. А эту премию в Севастополе за просто так не выдают! Кроме того, он Лауреат Форума «Общественное признание», кавалер Знака «Потомству в пример» (с мечами и бантами) и медали В.Шукшина. Есть чему мотивированно позавидовать. Я же как писатель-прозаик, только что выпустивший «кинороман» «Дом-музей» 3, буду «вспоминать» о Фесенко-прозаике, почти киносценаристе, почти кинорежиссёре.
Assai agitato e lagrimoso4
В 2006 году за повесть «Может, свидимся ещё?..»5 Виталий Фесенко заслуженно стал Лауреатом Международного конкурса писателей и журналистов «Вечная память!». Это небольшое, почти документальное, повествование посвящено одной из самых трагических страниц минувшей войны – последним дням героической обороны Севастополя. Как ни напрягай память, с трудом сможешь вспомнить, кажется, единственный кинофильм, посвящённый этим событиям, - «Трое суток после бессмертия»6. Выпущенный ровно полвека тому назад, он, в те годы, конечно, ни в малой степени не мог, «не имел права» открыть и отразить те мрачные (и что делать, - позорные!) страницы нашей недавней истории, которые долгие годы как бы находились под грифом ДСП (Для Служебного Пользования).
Как ещё иначе можно расценить тот факт, что более 80-ти тысяч красноармейцев и моряков были оставлены на берегу, без воды, продовольствия и боеприпасов, и потому захвачены в плен, а высшее военное, партийное и номенклатурное начальство, - когда тайно, когда прямо на глазах у тысяч израненных бойцов, - было эвакуировано на «большую землю» - на Кавказ кораблями, самолётами и подводными лодками?..
Потому-то, конечно же, высокие военачальники не очень-то откровенничали в своим мемуарах на эту тему, потому-то и реально существующие беспристрастные документы десятилетиями лежали в кромешном спецхране. Современный же автор, разоблачая «дозволенную правдивость» давних высокопоставленных мемуаристов, без обиняков писал: «…организаторов и руководителей немецкой группировки, в соответствии с приговором суда, жестоко наказали, а тех, кто по определению отвечал за спасение советской армейской группировки в июне 1942 года и проявили при этом преступную безответственность, приведшую к гибели армии, наградили орденами» .
Естественно, что и мастерам искусства было категорически не рекомендовано касаться этой очень «неудобной» темы. Одному только А.Твардовскому дозволено было невесело пошутить:

Срок иной, иные даты.
Разделён издревле труд:
Города сдают солдаты,
Генералы их берут.

Ну, разве что на художников этот запрет не очень распространялся. И потому впечатляющими свидетельствами минувшей трагедии были работы П.Баранова, Ю.Волкова, а самым значительным символическим «документом» стало, конечно, эпическое полотно А.Дейнеки «Оборона Севастополя» (1942).
Кинофильм «Трое суток после бессмертия» заканчивался патетическими титрами: «Шёл 254-й день обороны Севастополя» и кадрами последней отходящей от берега многовёсельной шлюпки, до отказа заполненной ранеными моряками, женщинами и детьми. И создатели фильма, нещадно греша перед очевидным, отправили вёсельное судно в открытое море! Среди бела дня! Т.е. практически на верную и скорую смерть под бомбами и пулемётами стервятников «Люфтваффе»! А ведь в титрах фильма, кроме членов съёмочной группы, значился и военный «консультант», контр-адмирал Н. Смирнов! И потому вышло, что, в общем-то, неплохой, «дозволенно правдивый» фильм, для любого внимательного зрителя вместо патетической коды, закончился откровенной «туфтой»!
Как известно, всем военнослужащим по время войны было категорически запрещено делать какие-либо частные записи и уж, тем более, - вести дневники! Вдова М.Волошина Мария Степановна, жившая под немцами в Коктебеле, в своих мемуарах с горечью писала: «Быть летописцем, когда сам сидишь в костре, невозможно». Однако были и исключения. Тем драгоценней каждый из подобных документов.
Отец Виталия, Ф.С. Фесенко, боевой офицер, почти до последнего дня сражавшийся на херсонесском плацдарме, как и многие фронтовики, не любил вспоминать свои военные годы и никому не признавался о том, что всё время вёл дневник. И потому в руках у сына остался бесценный, не «отретушированный», не «причёсанный» бдительными цензорами документ. Придёт время, и записи отца станут тем крепким фундаментом, на котором выстроится горькое и трагическое, правдивое и очень зримое повествование, созданное его сыном, поэтом Виталием Фесенко.
Сразу стоит отметить, что это не так называемая «проза поэта», к которой иногда приходят маститые стихотворцы, достигнув поэтического Олимпа. Повесть Виталия - убедительное, кинематографически точное и впечатляющее отражение страшной минувшей действительности. Благодаря дневниковым записям отца, ему удалось по крупицам и деталям воссоздать апокалиптический по масштабам и трагизму финал беспримерной в истории военной операции. Операции, в которой было всё: и массовый героизм рядовых бойцов, и бессилие измученных и отчаявшихся, и агрессивная беспощадность врага, и бессовестное, граничащее с должностным преступлением, поведение высшего военного командования, и масса впечатляющих, леденящих душу деталей, которые мог отметить только непосредственный участник событий…
Трагизм этот неизмеримо умножится, если не забывать о том, что уцелевшим воинам, которым позже удалось пройти ад фашистских застенков и остаться в живых, всем им предстояло пройти второй круг ада, но теперь уже сталинских лагерей и оскорбительное поражение в правах после освобождения! Трагизм этот ещё более умножится горьким укором всем нам, ныне живущим, если вспомнить, что взлётная полоса, проложенная уже после войны через юго-западный берег Херсонесского полуострова, стала многосотметровой бетонной братской могилой. И это значит, что тысячи непогребённых воинов навечно останутся числиться среди «пропавших без вести». Кем-то однажды высокопарно изречено, что любая война не может считаться завершённой до тех пор, пока не будет достойно предан земле последний погибший на ней солдат. Относится ли это к нам?.. Тысячи раз нет, если вспомнить хотя бы один только Севастополь!
Современным обитателям Запада непонятно и необъяснимо, почему мы, «советские», так неотступно держимся за память о минувшей войне. Непонятен им и наш символ веры – «Мы за ценой не постоим!», если, для сравнения, вспомнить, сколько времени (недель, а то и дней!) каждое из кичливых европейских государств смогло противостоять агрессии фашистской Германии. А защитники Брестской крепости сражались до последнего солдата, до августа 1941 года! Когда были уже оставлены Смоленск и Киев, а Брест оставался в глубоком тылу у немцев! Севастополь же держался более восьми месяцев! Несоизмеримы наши потери, и слишком велика и ничем не восполнима наша общая вина перед память тех, кто до сих пор не нашёл достойного упокоения.
Поэтому-то небольшая повесть поэта В.Фесенко является как бы избыванием хотя бы части нашей общей вины, напоминанием нашего общего невосполнимого долга. Должна она стать и горьким, но необходимым уроком. Обидно, правда, то, что самое главное достоинство книги, - скупой, но образно ёмкий, почти кинематографический язык, вряд ли сможет быть востребован. Ибо представить себе современного кинорежиссёра, который взял бы на себя отчаянную смелость превратить прозу В.Фесенко в «кино», адекватно переложить её на кинематографический язык, при самом буйном воображении, к сожалению, невозможно. Как невозможно представить рядового кинозрителя, у которого достало бы сил хотя бы так, «виртуально», испытать пережитое нашими отцами и дедами и описанными на страницах повести «Может, свидимся ещё?..». В этом случае даже переживание очистительного катарсиса, о котором говорят теоретики искусства, - за пределами возможностей человеческой психики! Одно дело – с коробкой поп-корна в руках ужасаться и трепетать при просмотре очередного забугорного «триллера», совсем иное дело – вынужденно лицезреть и вновь переживать нечеловеческие испытания и мучения, которым реально были подвергнуты твои родные и самые близкие люди.
Coda andante ad libitum8
По предварительному замыслу эти мои «мемуары» должны были по возможности задействовать и те скромные биографические наброски, которыми со мной поделился сам Виталий. Но, по здравому размышлению, я понял, что пользоваться ими было бы нетактично, всё равно, что брать на прокат чужие драгоценности и самонадеянно выдавать их за свои, приобретённые на собственные трудовые сбережения.
На нескольких скромных страничках его «биографии» столько замечательных штрихов и деталей, сохранённых потрясённой детской памятью, что было бы нечестно превращать их в «литературу» стороннему человеку. Без сомнения, это должен сделать сам автор. И, совершенно уверен, это может стать новым, правдивым, достойно художественным документом! Прозаик прозаика видит издалека! Так что пожелаем ему энергии и вдохновения, наберёмся терпения и будем ждать!
Ma non troppo lusingando9
P.S. Бог свидетель, у меня в этом отношении лёгкая рука. И несколько современных литераторов из «бывших» поэтов вполне могли бы подтвердить, что в своё время, вняв моим советам, встали на «правильный» путь и начали писать настоящую хорошую прозу. Правда, – буду совершенно правдив и самокритичен! – стихов сочинять не перестали.

3 Е.Никифоров. «Дом-музей. Кинороман». Симферополь: «Антиква», 2015. 304 с. Илл. Тир. 500 экз.
4 Очень взволнованно и печально (итал.)
5 В.Фесенко. «Может, свидимся ещё?..» Повесть. Севастополь: «Телескоп», 2007.128 с. Илл. Тир. 1000 экз. Первые публикации: альманах «Севастополь» (№23, 2004); сборник «Севастополь. Историческая повесть», т.4.
6 «Трое суток после бессмертия» (1963). Киностудия А.Довженко. Реж. В.Довгань, сценарий К.Кудиевский. Актёры В.Заманский, Г.Юматов, Г.Юхтин и др.
7 Борис Никольский. «Борьба за Крым. Октябрь 1943 – май 1944 года. Часть Третья. Севастопольский «облом». (Крымская наступательная операция 8 апреля – 12 мая 1944 года)». Севастополь: «Мистэ», 2014.184 с. Илл.
8 Финал, умеренно, по желанию (итал).
9 Не слишком льстиво, вкрадчиво (итал.)