(К 70-летию издания «Дневника Анны Франк»)
 
Времени тому уже немало, и так случилось, что первый свой внушительный юбилей мне пришлось встречать не на родине, а среди немецких друзей и коллег, в их южной земле Баден-Вюртемберг. На другой день, после немецкого застолья, нам предстояло продолжить своё путешествие, для чего пересечь всю Германию с юга на север и перебраться в Гамбург. По случаю этих обстоятельств наши друзья устроили большой прощальный вечер в одном из местных ресторанов, который представлял собой несколько больших залов, отделённых друг от друга прозрачными, но звуконепроницаемыми стенами.
Наш вечер, перевалив официальную часть, перешёл уже в стадию, когда коллеги, объединившись в группы по интересам, принялись оживлённо обсуждать свои и местные и международные проблемы.
Моё же внимание тогда привлекло происходящее в соседнем зале. В середине его на красиво декорированном возвышении, похожем чуть ли не на небольшой трон, величественно восседала, как в шутку принято у нас говорить, «бабушка-божий-одуванчик». Её алебастровые стерильные мощи были облачены в дорогой шёлковый размахай, а скромные остатки волос умелый парикмахер тщательно взбил и виртуозно оформил в некое подобие причёски. У него даже хватило материала на скромные завитые букольки. Макушку же «одуванчика» украшала почти царственная корона, и потому она сама была похожа сразу на всех европейских вдовствующих королев.
По крайнем мере, многочисленные гости оказывали ей знаки внимания, приличествующие только царствующим особам: кто-то, преклонив колено, зачитывал торжественный текст на свитке с сургучными печатями, кто-то целовал её бамбуковые персты и торжественно возлагал к подножию «трона» шикарные букеты. Кто-то с поклоном подносил бархатные ювелирные коробочки. А трио, по виду совершенно филармонических див, своими сопранами а капелла озвучивали с листа то ли кантату, то ли торжественный гимн. Любопытство подтолкнуло, и я поинтересовался у обслуживающего нас «обера», что за необычная церемония происходит в соседнем зале.
- О! – с готовным удовольствием воскликнул он. – Это совершенно необыкновенная женщина!.. В наши дни она является последним человеком, кому посчастливилось выжить после крушения знаменитого «Титаника»!
И, правильно расценив моё недоумение, - как-никак «Титаник» затонул более 80 лет тому назад! – тут же поспешил уточнить:
- В те трагические апрельские дни 1912 года она была очень маленьким ребёнком. Ей с матерью посчастливилось попасть в одну из шлюпок и в числе 712 человек найти спасение на пароходе «Карпатия».
- Кто же все эти люди, которые собрались в том зале?
- Это её почитатели или, по современному, - фанаты. Самодеятельное международное общество, которое занимается изучением истории «Титаника». Она бессменный почётный председатель этого общества. Вот уже много лет, один раз в год, со всего мира они собираются, здесь у нас, в день её рождения, чтобы выразить своё восхищение её судьбой. Нам очень лестно, что они выбрали для этой цели именно наш ресторан!..
 Большего, к сожалению, он добавить не мог. Тем более, что многочисленные клиенты, конечно, не одобрили бы его праздной словоохотливости. Поблагодарив его, я удовлетворился полученной информацией.
На следующий день, уже сидя в почти самолётном кресле экспресса ICE, я никак не мог отделаться от впечатления, произведённого вчерашней картиной в ресторане. Что-то неуютно теснилось в душе, и я не мог понять, почему та древняя старушка никак не выходила из головы. И только когда за окном мелькнул указатель направления на Франкфурт, лежащий немного в стороне от нашего маршрута, всё стало ясно. Я вспомнил, что именно в этом городе родилась и первые детские и отроческие годы провела знаменитая немецкая девочка-еврейка Анна Франк! И в голове тут же оформилась пока ещё дремавшая в подсознании и всё объясняющая фраза: «Какой бы замечательной старухой могла бы стать сама Анна!..», потому что тут же следом вспомнилась и фраза самой Анны из её всемирно известного «Дневника»: «У меня всё путается. А что делать, если у меня память плохая? Ты только представь себе, какой я стану забывчивой в восемьдесят лет!»
Не «стала»!.. Она даже своё шестнадцатилетие не успела встретить на этой земле! А ведь точно так же сегодня многочисленные её внуки и правнуки со всего света могли бы съезжаться под сень гостеприимного бабушкиного дома, чтобы сообща отметить день рождения своей знаменитой родоначальницы. А тем не менее знаменитой она стала благодаря своему детскому «Дневнику». После её трагической гибели в 1945 году, в концлагере Берген-Бельзен (всего за два месяца до освобождения Голландии англичанами!), он был впервые издан в 1947 году. Сегодня же он переведён на 70 языков, а к началу 80-х гг. общий тираж переизданий составил 16 млн. экземпляров! С неутомимой Агатой Кристи, тираж книг которой уступает только Библии и Шекспиру, состязаться, конечно, бессмысленно, тем более, что прожила английская старушка почти в шесть раз дольше, чем безвестная немецкая евреечка. Между тем, в 2009 году бесхитростный девический «Дневник» Анны Франк был признан объектом Реестра «Памяти мира» ЮНЕСКО! А в 2017 году исполнилось ровно 70 лет, как увидело свет его первое издание. В 1960 году «Дневник» с предисловием И.Эренбурга был издан и в нашей стране.[1]
В том же, что она стала бы известной писательницей, нет никакого сомнения. Если бы не… Сколько порой грустной, порой печальной, а иногда и просто безнадёжно-трагической модальности приобретает это условное грамматические наклонение!.. Именно на этом необъяснённом ею условии и прерываются записи «Дневника» 1 августа 1944 года: «…стать такой, какой мне хотелось бы, какой я могла бы стать, если бы… да, если бы не было на свете других людей…»
А.Ромейн-Ферсхор, автор предисловия к голландскому изданию «Дневника Анны Франк», за неимением иных аналогий, вспомнила «детский дневник» гениальной русской девушки-художницы Марии Башкирцевой (1860-1884), более известной во Франции, чем в России. В СССР в 60-е годы о ней знали только специалисты-искусствоведы. Сравнение, конечно, не совсем корректное. Башкирцева прожила свою, к сожалению, короткую, но блестящую жизнь в аристократической, благополучной тогда Европе. В Париже училась живописи у знаменитого Ж.Бастьен-Лепажа, неутомимо рисовала, мечтала о карьере певицы и… постоянно влюблялась. То в герцога Гамильтона, то в графа А. де Лардереля, то в иных знаковых представителей высшего света. А её руки добивались молодые представители лимитрофных династий. Всё сколько-нибудь интересное в своей жизни она доверяла страницам своего дневника. Поэтому её дневник занял более сотни тетрадок!
С детских лет она понимала и чувствовала цену своего таланта и значимость для будущего своих девичьих записей: «Если даже мне не удастся прожить жизнь, достаточно долгую для того, чтобы прославиться, всё равно мой дневник заинтересует… Ведь всегда интересно узнать о жизни женщины, описанной ею самой день за днём, без рисовки, словно дневник ни для кого на свете больше не предназначался… а я говорю всё, всё».
Ромейн-Ферсхор, конечно, не могла знать о «дневнике» другой русской девочки Тани Савичевой, который та вела в дни ленинградской блокады. Его-то и дневником назвать нельзя, потому что это была обыкновенная семейная книжечка с алфавитом, для записи адресов и телефонов, которая в эти страшные дни превратилась в мрачный и страшный мартиролог, тем более, что был составлен рукой подростка. А сама Таня Савичева невольно стала летописцем, заполняя книжечку краткими, но безысходно трагическими строками. У неё не было сил на пространные записи и потому она использовала уже имеющиеся в книжечке алфавитные литеры: «Б» - «Бабушка умерла 25 января в 3 ч. дня 1942 г.». «Д» - «Дядя Вася умер 13 апреля в 2 ч. ночи», «Дядя Лёша 10 мая в 4 ч. дня». «Ж» - «Женя умерла 28 декабря в 12 час. утра 1941 г.». «Л» - «Лёка умер 17 марта в 5 час. утра». «М» - «Мама 13 мая в 7.30 час. утра 1942 г.». «О» - «Осталась одна Таня»...
Рука невольно тянется превратить эту финальную литеру в печальное риторическое междометие: «О!..»
Сама же Таня, даже вывезенная в 1942 году в эвакуацию на Большую землю, была истощена до нечеловеческого предела, и, несмотря на уход врачей, из-за развившегося туберкулёза, не смогла выжить и в 1944 году умерла в возрасте 14 лет! Почти в том же возрасте, что и Анна Франк.
На весах эмоциональной памяти человечества подобные бесхитростные «документы» должны заведомо перевешивать даже многотомные мемуары любого Бисмарка или Черчилля!
Весной 1944 года Анна Франк услышала по нидерландскому радио Оранне, редакция которого вплоть до конца войны находилась в Англии, выступление министра образования Нидерландов Х. Болкештейна. Он призывал своих сограждан сохранять любые документы, которые в будущем смогли бы стать весомыми свидетельствами и доказательствами страданий народа в годы фашистской оккупации. Одним из таким документов он называл и дневники. Анна тогда с удовлетворением отметила про себя, что такой дневник она уже ведёт: «Конечно, интересно, если бы я вдруг напечатала роман «Убежище». Правда, по названию все подумали бы, что это – детективный роман! Нет, серьёзно. Не покажется ли после войны, скажем, лет через десять, невероятным, если рассказать, как мы, еврейская семья, жили тут, о чём разговаривали, что ели
Вдова М. Волошина М.С.Волошина, прожившая все годы оккупации Крыма в Коктебеле, писала: «Быть летописцем, когда сам сидишь в костре, невозможно.  Я знаю всю необходимость вот таких записей изо дня в день, и я больше, чем кто-либо, не могу их вести, потому что так безумно боюсь всего».
Как известно, у детей порог инстинкта самосохранения ниже, чем у взрослых. Но, тем не менее, понимая потенциальную опасность своих записей, Анна очень скоро придала им форму писем к некоей подруге Китти, а всем упоминаемым близким и знакомым наивно присвоила псевдонимы.
 «У меня странное чувство – я буду вести дневник! И не только потому, что я никогда не занималась «писательством». Мне кажется, что потом и мне и вообще всем не интересно будет читать излияния тринадцатилетней школьницы. Но не в этом дело. Мне просто хочется писать, а главное хочется высказать всё, что у меня на душе. (…) Вот я и сказала главное, почему я хочу вести дневник: потому что у меня нет настоящей подруги!».
В Германии отец Анны Отто Франк был весьма успешным и состоятельным предпринимателем. В молодости он воевал на фронтах Первой мировой войны, дослужился до звания лейтенанта и принимал участие в кровопролитных боях при Комбре, небольшом городке, ставшем знаменитым только благодаря эпопее М.Пруста. Но с приходом к власти нацистов в 1933 году эти гражданские добродетели для евреев перестали иметь значение. Вовремя поняв, в какую сторону дует суровый политический ветер, О.Франк заблаговременно перевёл свою фирму в Голландию и переехал туда в месте со всей семьёй.
Но с 1 сентября 1939 года о благополучной и мирной жизни европейцам надолго придётся забыть. И европейские державы одна за другой сдались на «милость» победителя. Дольше всех гитлеровской агрессии удалось противостоять Норвегии, почти месяц продержались Польша и Греция, 43 дня сопротивлялась Франция, Бельгия – 18 дней, Голландия – 5, Дания – 1 день!..
И очень скоро в официальный голландский язык вошло новое понятие: «Neue Ordnung»,[2] по которому все евреи обязаны были носить на одежде жёлтую шестиконечную звезду. Они обязаны были сдать свои велосипеды, радиоприёмники. Им запрещалось ездить в трамваях, автомобилях, посещать кино, театр, бассейны, играть в хоккей и теннис, после 8 часов вечера без специального разрешения выходить на улицу, сидеть в парках и даже на балконе. Совершать покупки они могли только с 3-х до 5-ти часов в специальных еврейских магазинчиках. Им не разрешалось   даже ходить в гости к христианам. Всех своих детей евреи обязаны были перевести в специальные еврейские школы…
Не обращая особого внимания на происходящие вокруг перемены, Анна продолжала увлечённо учиться, наивно, ещё по-детски флиртовать с «поклонниками» и докучать учителям своей неуёмной говорливостью. Выведенный из терпения учитель математики однажды вынужден был заставить её написать сочинение на тему «Болтунья», с которым она блестяще справилась и… продолжила в прежнем духе. За что получила повторное задание на сходную тему: «Неисправимая болтунья»! Потом - третье: «Кряк-кряк, мамзель Утка!», которое она неожиданно составила… в стихах!
Это была живая, подвижная и любознательная девочка в самом прекрасном периоде своего созревания, когда в её душе, теле и внешности начинают формироваться священные перемены, и она постепенно превращается в то, чем ей предназначено стать самой природой: «Я остро чувствую удивительные внешние перемены, которые со мной происходят там, внутри. И так как я ни с кем не могу говорить о том, что меня волнует, попробую разобраться сама. Когда приходит «нездоровье», а это случалось уже три раза, то, хоть мне и бывает больно, противно и неудобно, у меня всякий раз появляется чувство, что я ношу в себе чудесную тайну. И, несмотря на все неприятные ощущения, я с радостью жду тех дней, когда я опять смогу испытать это чувство».
Между тем, перед её семьёй, как и перед тысячами других соплеменников, со всей неотвратимостью встала страшная дилемма: или, подчинившись приказу «новых» властей, дисциплинированно «явиться по вызову», чтобы потом неизбежно попасть в концлагерь, или же…
Отец Анны, проявив недюжинные организаторские способности и предусмотрительность, сумел организовать тайное «убежище» на чердаке здания, где находилась конторы его фирмы. В течение нескольких месяцев он устраивал замаскированный вход, создавал запас продуктов, переносил зимнюю одежду, постельные принадлежности, кухонную посуду и накануне, чтобы сбить со следа полицейских ищеек, распространил между знакомыми и соседями по дому, слух, что всё их семейство выехало к знакомым в Маастрихт, а потом, наверное, переберётся в Швейцарию…
Чтобы не привлекать внимания, - тяжёлые чемоданы вызвали бы подозрение, - они даже не могли воспользоваться транспортом. И ранним утром, надев на себя по несколько комплектов белья, кофт, рубашек, чулок и юбок, распихав по карманам платки, шарфы и мелкие вещи, под проливным дождём они покинули родное гнездо. Как оказалось, навсегда! Впрочем, Анна не роптала. «Воспоминания дороже платьев», - стоически напишет она в дневнике через несколько дней. Его она ни за что не захотела оставлять: «Нет, только не дневник! Мой дневник погибнет только вместе со мной!»
Вместе с ними в «убежище» окажется семейная пара ван Даанов с сыном-подростком, а позже присоединится зубной врач господин Дуссель. Таким образом, этот, как она в шутку назвала, «довольно странный пансионат» разросся до восьми «постояльцев».
Притираясь друг к другу, смиряя свои прихоти и привычки, на первых порах мелко ссорясь и «улаживая отношения», они пытались хотя бы шуткой скрасить своё безвыходное положение. В придуманном ими «Проспекте и путеводителе по убежищу, специально учреждённому для временного пребывания евреев и им подобным» значилось: «Квартирная плата – бесплатно. Обезжиренное диетическое питание. Проточная вода: в ванной (без ванны), а также, к сожалению, на некоторых стенках. (…) Собственная радиостанция: прямая связь с Лондоном, Нью-Йорком, Тель-Авивом и многими другими станциями. К услугам жильцов с шести вечера. (…) Каникулы. Временно отменяются. Разговорный язык. Любой язык… только шёпотом». И т.д.
Последнее, для такой неисправимой болтушки, какой была Анна, стало самым тяжёлым испытанием. Повышать голос можно было только после шести часов вечера, когда служащие фирмы на нижних этажах уходили домой. «Кто бы мог сказать три месяца назад, что Анна, эта непоседа, будет подолгу сидеть, не двигаясь, и молчать, как рыба?..»
«Дневник» стал свидетелем её стремительного взросления и перемены в отношении к миру, к себе и к своим близким. Находясь, как казалось, в безопасном убежище, она не могла избавиться от непроходящего ощущения вины перед иными согражданами одной с ней веры: «Когда я думаю о нашей жизни в убежище, то всякий раз прихожу к выводу, что   по сравнению с другими евреями, которым не удалось скрыться, мы живём, как в раю! (…) вчера я видела в щёлочку двух евреев на улице. Ужасно странное чувство: как будто я их предаю тем, что сижу тут и смотрю на их несчастье».
«Мне бывает совсем скверно, когда я лежу в тёплой постели, а мои лучшие подруги в это время, может быть, на ветру, на холоде, бесконечно страдают, а многие, наверное, погибли. Мне становится жутко, когда я вспоминаю, что те, с кем я была связана самой тесной дружбой, теперь отданы в руки свирепых палачей, каких ещё не знала история. И только за то, что они евреи!» 
«Если уж тут, в Голландии, так страшно, то какой ужас ждёт их там, куда их высылают
А кроме того, другие сомнения: «Меня неотвязно преследует мысль – не лучше ли было бы нам не прятаться, не лучше ли умереть и не переживать все эти ужасы – тогда наши спасители не подвергались бы опасности, а это главное. Но мы боимся даже подумать об этом, мы слишком цепляемся за жизнь, в нас ещё звучит голос природы, и мы надеемся, надеемся, что всё хорошо кончится».
Наличие в «убежище» радиоприёмника, о котором предусмотрительно позаботился отец, давало иллюзию приобщённости к тому, что происходило в мире в эти дни. В её записях не раз и не два будут упомянуты названия и русских городов: Витебск, Бобруйск, Могилёв, Орша и другие: «Огромный  русский город Сталинград немцы осаждают уже три месяца, а взять никак не могут», - писала она, не подозревая, что за 58 дней осады знаменитого «дома Павлова» в Сталинграде немцы потеряют  больше солдат и офицеров, чем при взятии Парижа! И с детской непосредственностью восклицала: «Нельзя же заставлять одних русских воевать за всех!»
«Благодаря победам на русском фронте все настроены очень оптимистически – дела идут блестяще! … сейчас русские – на границе с Польшей и на Пруте, у самой Румынии, подошли совсем близко к Одессе. Здесь каждый день ждут чрезвычайного сообщения от Сталина. (…) Немецкие войска оккупировали Венгрию. А там около миллиона евреев, теперь им плохо придётся».
3 февраля 1944 года, всего через неделю после снятия блокады Ленинграда, она, с добросовестностью знаменитого Робинзона Крузо, пересчитывала и заносила в дневник список оставшихся у них продуктов: «10 банок рыбы, 40 банок молока, 10 кило молочного порошка, 3 бутылки растительного масла, 4 банки масла, 4 – мясных консервов, 4 банки земляничного пюре, 2 бутылки фруктового соку, двадцать бутылок томатного, 5 кило овсяных хлопьев и два кило рису. Вот и всё!».
Это «вот и всё!», без сомнения, до основания потрясло бы воображение любого ленинградца той поры. В феврале 1942 года нормы выдачи хлеба в городе составили: рабочим – 500 граммов; служащим – 400 граммов; иждивенцам и детям – 300 граммов. Число жертв голодной     смерти в те месяцы стремительно росло − каждый день умирало более 4000 человек. Были дни, когда умирало 6 или даже 7 тысяч человек!
«Папа получил первоклассное воспитание, - напишет она, - и вчера ужасно хохотал: за столом он впервые за свои 55  лет выскребал ложкой остатки из кухонной кастрюли». 
Всё в мире относительно. Давно и справедливо кем-то сказано: «Прекрасных тюрем не бывает!» И поэтому в данном случае вряд ли уместно и честно было бы уничижительное сравнение. С одной стороны – «баснословное», на сторонний взгляд, количество продуктов, с другой стороны – возможность видеть кусок неба только через запылённое чердачное окно и постоянно сжиматься в смертельном страхе при каждом неурочном шуме внизу, на первом этаже склада. К тому же - ежедневная унизительная очередь в туалет или вообще вынужденная необходимость пользоваться «баночками», т.к. шум сливаемой из унитаза воды мог быть услышан внизу непосвящёнными в тайну их «убежища». И сотни иных житейских и бытовых неудобств. А самое главное - вынужденное сосуществование с совершенно незнакомыми и не всегда приятными в общении людьми, хотя на первых порах она и записала: «…и через три дня у нас было такое чувство, как будто мы всегда жили одной большой семьёй».
И, кроме того, - постоянное, неизбываемое чувство вины. Не раз ей будет сниться подруга Лиз, «…оборванная, изнурённая, щёки ввалились. Её большие глаза были обращены ко мне с укором, словно хотели сказать: «Анна, зачем ты меня бросила? Помоги же мне! Выведи меня из этого ада!». «Господи, да как же это – у меня здесь есть всё, что угодно, а её ждёт такая страшная участь! Она ничуть не меньше меня верила в Бога и всегда всём хотела добра. Почему же мне суждено жить, а она, может быть, скоро умрёт? В чём же разница между нами? Почему мы разлучены с ней?».
И каждодневное, ежечасное, изводящее чувство загнанного зверька, оказавшегося при внешней опасности в «убежище», но из которого нет другого выхода. И первое робкое чувство к Петеру ван Даану, которого на первых порах она назвала «довольно скучным и застенчивым юнцом шестнадцати лет». Их сблизил котёнок Муши, которого Петер принёс за пазухой, и Анна была рада, что ошибалась, когда писала, «Знаю, что мне с ним будет неинтересно». Имея в виду, конечно, не котёнка а Петера.
Русский поэт Н.Заболоцкий назвал это «младенческой грацией души». И хоть на первых порах это чувство похоже на растение, вопреки всему, выросшее без тепла в полутёмном подвале, оно, стремясь к свету, победительно будет противиться небытию и потому сможет пробить самый крепкий бетон.
Но для этого необходим каждодневный целенаправленный труд души! И нравственная стойкость, которая ещё не вытренирована у подростка. И созидательная работа над формированием собственной личтости: «Иногда я думаю: может быть, Бог меня испытывает? Мне надо работать над собой без всяких примера и без всякой помощи, но зато я стану сильной и стойкой. (…) Мне так нужна помощь, так нужно сочувствие. Часто я падаю духом и никак не могу такой, как хочу. Я сознаю это, я каждый день стараюсь начать всё снова, исправиться».
Вместе с отцом они составляли генеалогическое древо своего рода, она изучала французский язык, которого не было в гимназии, делала экстемпорали с голландского на английский, изучала историю церкви, биологию, с увлечением читала «про Северную войну (1700-1721), про Петра Великого, Карла ХII, Августа-Станислава Лещинского и Мазепу, про Бранденбург, про Верхнюю Померанию, Нижнюю Померанию, Данию – и при этом всю полагающуюся хронологию» и проходила другие обязательные дисциплины. Кроме того, запоем читала «внепрограмное», и подаренные в день рождения «Мифы Древней Греции и Рима» станут для неё любимой книгой. Игра в дневник, игра в писательство очень скоро перерастёт для неё в «университет», с которым трудно будет посостязаться привычным оксфордам и кембриджам, потому что ничему подобному там никогда не учили: «Знаю, что я могу писать, несколько рассказов у меня вышли просто хорошо, наше убежище я описала с юмором, в моём дневнике много интересного, но… но надо ещё проверить, если у меня талант. (…) Мне, кроме мужа и детей, нужно ещё что-то такое, чему можно посвятить себя целиком. Хочу жить и после смерти. Потому-то я так благодарна Богу за то, что он с самого рождения вложил в меня способность развивать свой ум и уметь писать так, чтобы выразить всё, что живёт во мне».
Её рассказа «Катринка», включённый в «Дневник», был посвящён истории девочки-изгоя, и финальная кода рассказа «А в придорожной траве поблёскивал серебряный напёрсток» доказательно свидетельствовал о том, что приёмам композиции её учить не нужно.
«… ты знаешь моё давнишнее желание, - писала она своей воображаемой подруге Китти, – стать сначала журналисткой, а потом знаменитой писательницей. (…) Во всякому случае, после войны я обязательно выпущу книгу под названием «Убежище». Удастся ли это – не знаю, но мой дневник послужит основанием. Кроме плана книги про убежище, во мне ещё бродит много смутных замыслов».
Но… человек предполагает, а Бог располагает. Бог ли?.. Всегда ли Бог?.. Удивительно читать потрясающие последние страницы «Дневника», зная, что возникли они не под пером кабинетного ортодоксального богослова, а выводила их тонкая девическая рука накануне финальной катастрофы: «Кто наложил на нас эту ношу? Кто отметил нас, евреев, среди других народов? Кто заставил нас так страдать во все времена? Бог сотворил нас такими, и Бог нас спасёт. И если мы вынесем все страдания и всё-таки останемся евреями, то мы, может быть, из обречённого народа станем примером для всех. Кто знает, может быть, когда-нибудь наша вера научит добру людей во всём мире, и для этого, только для этого, мы теперь должны страдать. Мы не можем быть только голландцами, англичанами, вообще гражданами какой-нибудь страны, мы при этом должны ещё оставаться евреями, и мы останемся ими».
Каждая эпоха имеет своих пророков, святых, праведников, но и своих иуд. Нашёлся такой и на этот раз. Им стал некто Карл-Йозеф Зильбербауэр. В одном из источников указано, что в Голландии за каждого выявленного и сданного гестапо еврея бдительный иуда получал семь с половиной гульденов. Ровно столько, сколько в те дне на чёрном рынке просили за новые ботиночные подмётки! Значит, за восьмерых выданных им евреев, скрывавшихся в «убежище». ему заплатили 60 гульденов – в два раза больше, чем новозаветному Иуде Искариоту!
Незадолго до ареста и отправки концлагерь, как будто предчувствуя неизбежное, Анна писала на последних страницах своего «Дневника»: «И вовсе не надо бояться наказания после смерти. Чистилище, ад, рай – все это понятия, в которых многие сомневаются, и всё же та или иная религия – всё равно какая – удерживает человека на праведном пути. И дело тут не в страхе Божьем, а в том, чтобы высоко нести свою честь, свою совесть. Какими прекрасными, какими добрыми были бы люди, если бы они каждый вечер перед сном припоминали события всего дня и решали – что было хорошо, что плохо!»…
Из всех обитателей «убежища» остаться в живых удалось только отцу Анны - Отто Франку. После окончания войны он вернулся в Амстердам, но в 1953 году переехал не на родину, в Германию, а в Базель (Швейцария), где и закончил свои дни в 1980 году, надолго пережив свою гениальную дочь.
«…что есть красота / И почему её обожествляют люди? – вопрошал когда-то уже упоминаемый здесь Н.Заболоцкий. –
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?
Уверен, что разнотолков по этому поводу быть не может. Вспомним напоследок ещё раз еврейскую девочку Анну Франк: «Пусть я неправа, пусть я неблагодарная, но себя не обманешь: хочу танцевать, свистеть, мчаться на велосипеде, хочу видеть мир, наслаждаться своей молодостью, хочу быть свободной!»
Осуществить этого своего детского желания она, к сожалению, не смогла, но пусть именно такой она и останется навсегда в нашей благодарной памяти!
 
[1] «Дневник Анны Франк». М.: ИИЛ, 1960. 238 с. Илл. Пер. Р.Райт-Королёвой. Предисловие И.Эренбурга, А.Ромейн-Ферсхор. Другие переводы на русском языке: М.: «Рудомино», 1994. Пер. М.Новиковой, С.Белокриницкой. Вступ. Статья Вяч. Иванова. «Убежище. Дневник в письмах». М.: «Текст», 2010. 360 с. Пер. М. Новиковой.
[2] Neue Ordnung (нем.) – новый порядок.