Уроки Достоевского
Интервью с к.ф.н. Мариной Кустовской

Если вспомнить даты жизни Ф.М. Достоевского (1821-1881), если вспомнить годы первых публикаций некоторых его произведений: «Бедные люди», «Двойник» (1846), «Записки из Мёртвого дома» (1861), «Преступление и наказания» (1866), «Бесы» (1871-72), то с полным основанием можно считать нынешний год «Годом Ф.М. Достоевского». А если перечислить российские экранизации этих же лет («Чужая жена и муж под кроватью», «Униженные и оскорблённые», «Вечный муж», «Белые ночи», «Кроткая»,«Даун-хаус», «Идиот», «Бесы», «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы»), то со всей очевидностью наш долг перед памятью писателя вырастет ещё более.
Такого активного внимания за эти годы не удостоился, пожалуй, ни один русский классик. Налицо - феномен, в существе которого хотелось бы разобраться, тем более что и повод - подходящий и многократно «юбилейный».
В советское время творчество писателя изучала целая плеяда выдающихся литературоведов. В далёком от полноты и лишён-ном иерархических акцентов списке можно перечислить фамилии: А.Долинина, М.Бахтина, Н.Бельчикова, В.Вересаева, В. Виноградова, И.Волгина, Л. Гроссмана, В.Ермилова, Ю. Карякина, В. Кирпотина, Д.Лихачёва, Н. Лосского, Е.Мелетинского, Л. Сараскиной, А. Скафтымова, В. Топорова, Ю.Тынянова, Г. Фридлендера, В. Шкловского.
Последняя четверть ХХ века прошла под знаком выхода Полного собрания сочинений и писем писателя в 30-ти т. (1972-1990). Кроме того, все эти годы публикация «полного» Достоевского сопровождалась выпуском капитальных академических сборников «Материалы и исследования», число которых сегодня составляет уже 19 томов. Остальная же «достоевистика» вообще необозрима! В орбиту Достоевского сегодня можно включать, кажется, любое, сколь-нибудь известное имя. К примеру, в последней книге Л. Сараскиной, мы увидим имена от А.Ахматовой до Д.Хармса и Л.Шестова… Таким образом, сегодня мы имеем полный «текст» под названием: «Фёдор Михайлович Достоевский». На смену известным и маститым достоевистам сегодня пришла целая плеяда молодых и активных исследователей. Их вступление в литературоведческую науку счастливо совпало с отменой всех прежних идеологических табу. Поэтому им теперь доступна вся мировая наука, они могут рассматривать и изучать «объект» незашоренными глазами, применяя любую методику и любой научный инструментарий. Тем интереснее было бы узнать, почему именно Достоевский стал объектом их интересов, что нового открыли они в творчестве этого самого сложного и, пожалуй, самого «брутального» русского классика.
Марина Кустовская - один из таких исследователей. Свою кандидатскую диссертацию по теме: «Концепция «живой жизни» в творчестве Ф.М. Достоевского» она с блеском защитила два года тому назад и сегодня согласилась сообща поразмышлять над некоторыми проблемами достоевистики.
Е.Н. Итак, почему всё-таки Достоевский? Признаться, в своё время твой выбор для меня стал большой неожиданностью. Пусть я погрешу против правил гендерного этикета, но для барышни в «нежном возрасте» заниматься проблемами этого «жестокого таланта» всё-таки необычно. Что лежало в основе побудительных мотивов? Или всему виной «господин случай»?
М.К. Выбор, конечно же, был не случаен, хотя решение зани-маться творчеством именно Достоевского появилось не сразу (как ни странно, через И. Анненского и М. Волошина). В то же время «случай» моего выбора стал счастливым, хотя путь оказался трудным: когда на третьем курсе взялась писать по Достоевскому курсовую, не представляла, что этот выбор «выльется» в 8 лет напряжённой работы, полной собственных духовных поисков и, в общем итоге, станет «делом жизни».
Е.Н. Что следует понимать под, в общем-то, привычным понятием «духовные поиски»?
М.К. Достоевский всегда был для меня магнитом. И сила его притяжения заключалась в разном, в зависимости от этапа зрелости: в школе привлекла страстность языка, вихрь эмоций и мыслей, вернее даже, мысле-эмоций, «идей-чувств», которые ещё трудно было понять умом, скорее - только ощущением, «про себя». «Бедные люди», «Униженные и оскорблённые», «Неточки Незванова» - такой силы сострадания я ещё не переживала! Училась воспринимать чужую боль как свою. Позже Раскольников вызвал бурю противоречий, но тогда ещё невозможно было «перетащить на себе» весь опыт его духовных метаний, однако это был один из первых уроков смирения гордыни и нравственного выбора. Потом, с «Бесами», «Братьями Карамазовыми», «Записками из подполья» и из «Мёртвого дома», «Дневником писателя» Достоевский стал открываться не только как блестящий романист, но и как учитель, жизневодитель. Не секрет, что многие люди (в том числе большинство исследователей ещё советской «закалки») пришли к вере, к православию, именно через Достоевского. Сейчас с уверенностью и ответственностью могу сказать, что именно Фёдор Михайлович сформировал моё мировоззрение, научил, как, стоя у бездны, не упасть в неё.
Е.Н. В начале ХХ века «Живая жизнь» как дефиниция или, ещё шире, как культурологическая универсалия, стала эмблематичной, не в последнюю очередь, благодаря книгам В.Вересаева о Ф. Достоевском, Л.Толстом (1910) и Ф.Ницше (1915). В культурном же обиходе она очень скоро превратилась в модный трюизм, в аморфную характеристику, приложимую к результатам деятельности самых различных литературных направлений. Внеси, пожалуйста, ясность, откуда они, истоки этой «живой жизни», какое место занимает она как феномен в творчестве самого Достоевского? «Жива» ли эта традиция в наше время?
М. К. Здесь я вспомню Вашу формулировку из книги «Сентиментальная командировка в Германию и Францию»: «Германия как подсознание России»…
Е.Н. Будем скромнее, я всего лишь антонимически переосмыслил парадоксальную формулу Б.Гройса - «Россия - подсознание Запада».
М.К. «Живая жизнь» - калька с немецкого («ein lebendiges Leben»). Это понятие было заимствовано русскими романтиками и славянофилами из поэзии Гёте, Шиллера, из натурфилософии Шеллинга. Выражение «живая жизнь» мы можем встретить в текстах В. Жуковского, Н. Языкова, И. Киреевского, К. Аксакова, Ю. Самарина, В. Гоголя, А. Герцена, В. Одоевского, Ф. Тютчева… Как говорится, и т.д. Однако при этом эпитет «живой», отнесённый к насыщенному и всеобъемлющему слову «жизнь», у каждого из авторов наполнялся различным содержанием в зависимости от мировоззрения и идеологических целей. Например, «живая жизнь» у И. Киреевского трактовалась как «истинная», «свежая», «горячая»; у А. Герцена - противоположная книжной искусственности и теоретической абстрактности; Ф. Тютчева подразумевал земное существование, человеческое бытие. На рубеже XIX - XX веков «живая жизнь» - в предчувствии «надвигающейся войны и огромной революции» (Н. Бердяев) - явилась эквивалентом «незатвердевшего бытия» - т. е. «чреватой богатством форм ожидаемых и вместе с тем непредсказуемых», по мысли Е. Мущенко. Именно «неустойчивое равновесие» (В. Розанов) отличало в понимании той эпохи «живую жизнь» от просто жизни. В понимании В. Вересаева «живая жизнь» - символ таинственного единства и целесообразности тварного мира, вечно изменяющегося, самовоспроизводящегося и самоценного по своей сути. Она тождественна «звериному» «инстинкту жизни», не определяется нравственным содержанием и чужда самим вопросам «о смысле и о цели» её как таковых. Но, выступая против рационализации «живой жизни», Вересаев, тем не менее, сам сотворил из неё теорию.
С течением времени феномен «живой жизни» приобретает значение культурно-эстетической универсалии и оказывается своеобразным «противоядием» искусства серебряного века против нормативности формирующейся пролетарской культуры. К концу 20-х гг. ХХ в. «живая жизнь» была подменена понятием «действительности», в котором развитие подразумевалось уже не динамическим и непредсказуемым, а поступательным, организованным.
У Ф. М. Достоевского «живая жизнь» из ассоциативного выражения становится многогранной концепцией, синтезирующей в себе целый комплекс идей, главная из которых - выход человечества из тупика «подполья» - нравственного разложения и пустого бездеятельного мечтательства, болтовни; «восстановление» человека, то есть духовное преображение, воскресение. Он убеждён, что единственный источник живой жизни на земле - «идея о бессмертии души человеческой», то есть вера в Христа, следование Его спасительным заповедям. В этом - христианском - аспекте - главное отличие понимания «живой жизни» Достоевским. И, самое главное, по Достоевскому, сказать это «слово живой жизни» «грядущему человечеству» может именно русский народ как носитель православия.
Е.Н. В стране, недавно считавшейся «самой читающей в мире», сегодня никто (и в первую очередь, учащиеся!) ничего не читает. Однако всякий раз, после очередной экранизации, читательский интерес к Достоевскому неизменно возрождается. Выражаясь на постмодернистский манер, спрошу, почему именно Достоевский оказался «живее всех живых»? Чем он раздражителен сегодня на нашем, прямо скажем, обескультуренном пространстве? Только ли эффект визуализации причиной?
М.К. «Визуализация» на экране или на сцене порождает интерес, часто подвигает обратиться к первоисточнику - будь то личность автора-творца или созданный им художественный текст, который хочется «прочитать» самому, а не довольствоваться предложенным блюдом, составленным из интерпретаций и «пережёванных» кем-то смыслов. Интерес же к Достоевскому на сломе эпох довольно симптоматичен: мы и стараемся уйти от насущных проблем, от ужасов века (та же проблема отчуждения, которая из богемно-литературной стала массовой среди сегодняшней молодёжи), и, подсознательно, ищем выход из тупика. А Достоевский этот выход действительно открывает.
Е.Н. В ряду российских экранизаций совершенно уникальное место занимает «интерпретация» Р.Качанова и И.Охлобыстина «Даун-Хаус». О силе культурного шока, который испытало жюри гатчинского кинофестиваля можно судить хотя бы по формулировке той особой номинации, которую исхитрились придумать, чтобы отметить их работу: «За беспрецедентное обращение с романом Ф.М. Достоевского «Идиот». В одной из рецензий на фильм автор к месту вспомнил ёрнические «Анекдоты» Д.Хармса и сочинил подходящую репризу: «Охлобыстин переоделся Достоевским и пришёл в гости к Качанову. Слушай, брателла, - говорит, - я вот тебе «Идиота» заново сочинил! Ай, да Ваня, молодца! - отвечает ему Качанов. - Красотища мир спасёт! Переодевайся скорее Рогожиным… Охло-быстин, небось, удовлетворённо затянулся, выпустил дым и ве-село заржал: Представляешь, брателла, как пацаны ржать будут!?». «Пацаны» на просмотре, пожалуй, оттянулись по полной. Эстетика «телесного низа», абсолютно чуждая Достоевскому, в фильме расцвела пышным цветом. Поэтому - какое место в «тексте» Достоевского занимают изуверские постмодернистские поделки, вроде «Даун-хауса», или романа Б.Акунина «Ф.М.»? Какова им цена и каково их место в сегодняшнем культурном поле?
М. К. Место им есть, о цене же спорить бесполезно. Мне кажется, что в случае с Охлобыстиным - это юродство, метод убеждения от противного (как у Достоевского в «Записках из подполья»), а вот Акунин гораздо хуже «поиграл» с текстом Достоевского, да и с самим образом писателя, чем делал это в других своих книгах. Налицо коммерческий проект, ловко спекулирующий на громком имени. Хотя само обращение к нему - тоже символ. Такие карикатуры необходимы как тень для света: контраст помогает увидеть настоящую силу и глубину оригинала. А потом, здесь можно провести и аналогию с героями-шутами самого Достоевского. Например, возмутитель общественного порядка - Фердыщенко в романе «Идиот». Этот шут из рогожинской свиты ещё более проясняет миссию «положительно прекрасного человека».
Е.Н. 1 марта этого года исполняется и 130-летие кровавых событий на Екатерининском канале, когда два студента, Н.Рысаков И. Гриневицкий, бросили бомбы под ноги Александру II. «Царская охота» наконец закончилась, и после четырех неудачных попыток народовольческим террористам, наконец, удалось «освободить» Россию от Царя-Освободителя. В один миг были безвозвратно похоронены прекраснодушные упования и иллюзии. Как при не этом не подивиться пророческой актуальности «Бесов» Достоевского! Господь пощадил писателя, призвав его к Себе на месяц раньше, и ему не пришлось при жизни убедиться в провиденциальности свои предостережений. «Слеза невинного младенца» из метафоры превратилась в жуткую реальность: взрывом был обезглавлен случайный мальчик-разносчик. В первые годы уже советской литературы кто-то из писателей-«попутчиков» невесело пошутил: «Если бы сегодня вздумали поставить памятник Достоевскому, то на пьедестале нужно было бы написать: «Фёдору Достоевскому - благодарные бесы». Какие мысли Достоевского из этого романа могут быть востребованы и сегодня? Какие опасения и предупреждения акту-альны до сих пор? М.К. Неслучайно Л. Сараскина дала своей книге название «Бе-сы»: роман-предупреждение». Сегодня актуальность «Бесов» не меньшая, чем в пореволюционную или нынешнюю пору. Просто бесовство обрело другие формы. К сожалению, к расшатанным основам бытия и к потере нравственных ориентиров мы привыкли. С расколом единой когда-то державы мы потеряли ощущение почвы под ногами. Если осмысливать аналогии, то нужно оговориться об особенностях замысла этого романа. Глубинный уровень романа вобрал в себя замыслы неосуществлённых замыслов писателя - «Жития великого грешника» и «Атеизма». Главный вопрос, которым мучился и сам Достоевский, это вопрос бытия Божия, вопрос веры и идеала. Это линия Николая Ставрогина - «Князя» (в черновиках), трагического образа «Великого грешника», должного уверовать, возродиться, пройдя путь Голгофы, но не уверовавшего, не вынесшего своего креста (неслучайно фамилия Ставрогин - от греческого «ставрос» - крест). Причина духовной гибели Ставрогина «прочитывается» в словах из Апокалипсиса, приводимых в романе: «...о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих!» (Откр. 3:15-16). Поэтому, по Достоевскому, «совершенный атеист», т.е. «холодный», «стоит на предпоследней, верхней ступени до совершеннейшей веры», а «равнодушный никакой веры не имеет, кроме дурного страха».
Вот именно в разоблачении «невинного» равнодушия, реляти-визма, отчуждения, нравственного нигилизма - духовной «тёпло-сти», - как мне кажется, и заключается главное «послание» Достоевского к нам, сегодняшним, и предупреждение о гибельности предпочтения такого пути.
Е.Н. Хронотопом бесовщины, как известно, является всякое межеумочное пространство, пограничное, а потому так же профанное время. Неслучайно Новозаветные бесы вселялись в профанных животных - свиней. Именно поэтому и разночинцы, как этнос маргинальный, профанный, вынужденно становились вместилищем бесовщины. Это были люди, по разным причинам лишившиеся социальной стратификации и образовавшие собой огромный интеллектуальный плебс со всеми присущими маргиналам комплексами. В этом смысле и сегодня непрекращающийся процесс массовой маргинализации и обескультуривания населения подразумевает пролонгированный и весьма опасный итог. Питательная среда для клонирования бе-совщины постоянно поддерживается. Какой выход из этого видел Достоевский?
М.К. Выход был и есть всегда: приобщение к «источнику живой жизни». Перейдя на образный язык всё того же романа «Бесы», вспомним отца Петруши Верховенского - Степана Трофимовича (а именно либералов-западников Достоевский считал «отцами» нечаевцев). В заключительной части на пути в Спасов (какой «говорящий» топоним!) происходит чудо преображения героя-атеиста. По обретении им веры и раскаяния приходит и спасение. Добровольно осуждая себя на гибель с бесами, Степан Трофимович на деле очищается. Один из самых мрачных и трагических романов Достоевского «оканчивается, К. Мочульского, светлым пророчеством о России», которая, по вере героя, будет исцелена, как гадаринский бесноватый, и «сядет у ног Иисусовых...». В уста Степана Трофимовича автор вкладывает концептуальное послание, где сосредоточен этический смысл произведения: преображение мира посредством любви, спасение верой во Христа, утверждение идеи о бессмертии души. Герой реализует и «программу» своего имени: Степан (греч.) - «венец». Обретая перед смертью откровение о вечной жизни, он увенчивает роман гимном любви и бессмертию, гимном «живой жизни»: «Любовь выше бытия, любовь венец бытия, и как же воз-можно, чтобы бытие было ей неподклонно? Если я полюбил Его и обрадовался любви моей - возможно ли, чтоб Он погасил и меня и радость мою и обратил нас в нуль? Если есть Бог, то и я бессмер-тен!».
Е.Н. В 1851 г. А.Герцен писал: «Мы отнюдь не думаем, что бу-дущее принадлежит тем народам, которые ничего не создали и лишь много страдали». Через семьдесят лет после него почти о том же говорил и О.Мандельштам: «Ни один мессианствующий и витийствующий народ никогда не был услышан другими». Гипнотизирующая, анестезирующая идея Богоносности, Богоизбранности России (Тютчев, Гоголь, Достоевский, Соловьев) - есть ни что иное, как сублимация неизбываемого во времени нашего общего комплекса маргинальной неполноцености. В разные времена, по разным причинам, составляющие этого комплекса могли усиливаться (искусственно или объективно) или ослабляться. К вечной географической маргинальности, - где бы мы ни проводили границу между Европой и Азией, - плюсовалась маргинальность геополитическая, экономическая, идеологическая. А замещающая их идея страстотерпения привычно обытовлялась и на бытовом уровне согревала индивидуальное сознание (маргинальность наоборот). И тогда все свои беды, дикость, демонстративное движение в исторический тупик можно было интерпретировать как синдром Иова: Господь кого любит, того и испытует, наказывая. И «многострадание» наше - суть ни что иное, как узурпированное нами право на гордыню, на гандикап во взаимоотношениях с Богом. Ибо, по Достоевскому, без Бога русский человек и чаю пить не сядет, и штабс-капитаном себя не мыслит. А чуть что, сам будет шантажировать Господа угрозой «вернуть билет». Перед русским человеком сам Создатель вынужденно чувствует себя виноватым. «Должность русского Бога - не синекура», - сказал как-то по сходному поводу Ф.Тютчев. Интересно, что именно в статье «Достоевский и отцеубийство» З.Фрейд нелицеприятно отмечал, что «сделка с совестью - характерная русская черта». И в этой же статье выносил свой веский приговор: «Достоевский упустил возможность стать учителем и освободителем чело-вечества и присоединился к тюремщикам; культура будущего не-многим будет ему обязана». Ну, над «философом из гусар», кото-рый собирался «доставить прочное счастье всему человечеству от берегов Темзы до Камчатки», издевался ещё Гоголь. Но прав ли великий психиатр, отказывая Достоевскому в будущем? И что ж, все мы, разуверившись в том, что «красота спасёт мир», должны теперь раздражённо отвернуться от «не оправдавшего надежд» пророка и недовольно уповать только на «красотищу»?..
М.К. Не оправдал ли надежд пророк-Достоевский - ещё во-прос… Скорее не угадал «великий психиатр» - «будущая» культура и России, и мира, как раз многим обязана именно Достоевскому. Известны высказывания многих выдающихся людей, считавших его своим учителем и вдохновителем. Нет смысла цитировать мэтров мировой литературы, для объективности приведу слова гениального А. Энштейна: «Достоевский даёт мне больше, чем любой учёный. Он вызывает у меня этический порыв такой непреодолимой силы, какой возникает от истинного произведения искусства».
Отдельно стоит сказать о красоте в понимании Достоевского. Ставшая расхожей фраза из романа «Идиот» сегодня до того замылена и лишена своего исконного смысла, что даже участницы конкурсов красоты считают её своим девизом. А ведь речь идёт не столько о красоте внешней (90-60-90) и материальной, сколько о Красоте в высшем смысле, воплощением Которой, по Писанию, есть Христос. В этом контексте формула «Красота спасёт мир» продолжает главнейшую линию творчества писателя.
Е.Н. Удивительное дело, когда начнёшь сопоставлять Щедрина и Достоевского. Жили почти бок о бок, притягиваясь-отталкиваясь. Оба, на первый взгляд, писали об одном и том же русском человеке. Но такое впечатление, что оба, тем не менее, оглядывались на совершенно разные прототипы, заглядывали в совершенно разные глубины и потому опасения высказывали если не противоположные, то уж точно онтологически несводимые. «Вот Достоевский написал про меня, что я, когда пишу - квартального опасаюсь. Это правда, только добавить нужно: опасаюсь квартального, который во всех людях российских засел внутри. Этого я опасаюсь», писал Щедрин. Совмещение «жандарма» и «беса», в его буффонном, гротескном варианте, можно встретить, пожалуй, только у Сухово-Кобылина в «Смерти Тарелкина».
На дне одной и той же души, одного и того же русского человека (хронологически и топографически тождественного) один видел и боялся «квартального», а другой, с не меньшим основанием, пугался местящегося там же «беса». Чья ещё ментальность могла, без ущерба для себя, совмещать два этих разносущностных, несочетающихся образа?.. Кто из них прав, кто «более матери-истории ценен»?
М.К. Отвечу устами Свидригайлова: «Русские люди вообще широкие люди», «широкие, как их земля, и чрезвычайно склонны к фантастическому, к беспорядочному; но беда быть широким без особенной гениальности». Перекликается с ним и Митя Карамазов: «Красота! Перенести я притом не могу, что иной, высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Ещё страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, воистину горит, как и в юные беспорочные годы. Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил».
Е.Н. Для нас, крымчан, Ф.М.Достоевский не отвлечённый «классик». В Крыму он никогда не был, но, тем не менее, существуют прямые родственные связи, которые связывают писателя с нашим полуостровом. Уверен, что нелишне напомнить об этом нашим читателям.
М.К. Действительно, наверное, немногие знают, что с Крымом связана судьба родных и близких Достоевского. В Крыму провели последние годы жизни и были упокоены две его возлюбленные - его «роковая страсть» Аполлинария Прокофьевна Суслова (послужившая прототипом для многих его гордых и страстных героинь, начиная с Полины в «Игроке» и заканчивая инфернальными героинями «больших» романов), и вторая жена писателя - Анна Григорьевна Сниткина. Только благодаря её самоотверженному труду и терпению Достоевский смог воплотить свое «великое пятикнижие».
А. П. Суслова последние годы жила в Севастополе и скончалась в 1918 г. В том же году, но в Ялте не стало и А. Г. Достоевской. Только спустя 50 лет прах её был перенесен внуком А. Ф. Достоевским на Александро-Невское кладбище в Петербурге, рядом с могилой Фёдора Михайловича.
В Симферополе некоторое время жил сын писателя Ф. Ф. Достоевский, крупный специалист по коневодству, и даже имел здесь небольшой конный завод. Известно, что в 1901 г. именно в Симферополе он встретил Е. П. Цугаловскую - свою вторую жену. В самые тяжёлые годы красного террора Фёдор Фёдорович прожил в Крыму.
В нашем Крымском государственном архиве хранится оригинал известного письма Ф. М. Достоевского от 19 апреля 1865 года, адресованного Н. П. Сусловой, сестре Аполлинарии. В 1926 году оно было найдено в фондах профессором литературы Крымского педагогического института Е.В.Петуховым. Согласитесь, немногие архивы могут гордиться подобными ценными материалами!
Е.Н. Думаю, наш с тобой разговор - хороший повод, чтобы об этом напомнить.
М.К. И это только малая толика фактов связи рода Достоевских с Крымом. Тема ждёт своих исследователей! Кстати говоря, совместно с Крымским центром гуманитарных исследований, в рамках ежегодного симпозиума «Русский вектор в мировой литературе: крымский контекст», в сентябре этого года мы собираемся открыть секцию, посвящённую жизни и творчеству Ф. М. Достоевского, а также основать общество исследователей Достоевского в Украине. Приглашаю и призываю всех неравнодушных «наследников» великого классика принять участие в общей работе конференции и объединиться в кругу единомышленников.
Е.Н. Таким образом, в общекультурном русском «тексте» под названием «Ф.М.Достоевский» неслучайно появятся интересные и важные «крымские страницы»! Уверен, что это обязательно произойдёт благодаря таким увлечённым и глубоким исследователям, как Марина Кустовская. С Богом!