С.Аверинцев в энциклопедической статье «Мифы» писал: «…для жизненных направлений современной литературы характерно свободное, непатетическое (здесь и далее по тексту выделено мной – Е.Н.) отношение к мифу, в котором интуитивное вникание дополняется иронией, пародией и интеллектуалистическим анализом и которое осуществляется через прощупывание мифических первооснов часто в самых простых и обыденных вещах и представлениях».
Благодаря практике некоторых представителей российского постмодернизма, это скоромное «непатетическое» отношение» то и дело реализуется у них в форме так называемой «игры», которую, как известно, Й.Хёйзинга, рассматривал как онтологическую сущность всего культурогенеза. Но, практикуя не просто «игру», а, идя дальше, - «игру в игру», постмодернисты то и дело «заигрываются», с готовностью опускаясь до ёрничества и откровенного стёба.
Л.Я.Гинзбург как-то иронически заметила, что представители российского символизма, манерно жантильничающие в своём творчестве, в быту отличались железными нервами. В таком случае, сегодняшние потребители постмодернистского «продукта» должны, для своего же блага, отличаться нервами железобетонными или, что ещё лучше, полным их отстутствием.
Впечатляющим примером подобного «непатетического отношения» к классике и, собственно, к мифу, могут служить рассказ В.Сорокина «Настя» и кинофильм Р. Качана и И. Охлобыстина «Даун-хаус». Оба эти опуса увидели свет одновременно, в 2000 году. О силе шока, который испытало жюри гатчинского кинофестиваля на премьерном показе фильма можно судить хотя бы по формулировке той особой номинации, которую придумали, чтобы отметить это творение: «За беспрецедентное обращение с романом Ф.М. Достоевского «Иди-от».
В одной из рецензий на фильм автор вовремя вспомнил пушкинские «Анекдоты» Д.Хармса и сочинил подходящий случаю перифраз: «Охлобыстин переоделся Достоевским и пришёл в гости к Качанову. «Слушай, брателла, - говорит, - я вот тебе «Идиота» заново сочинил!» - «Ай, да Ваня, молодца! - отвечает ему Качанов. - Красотища мир спасёт! Переодевайся скорее Рогожиным…» Охлобыстин, небось, удовлетворённо затянулся, выпустил дым и весело заржал: «Представляешь, брателла, как пацаны ржать будут?!».
У нынешних «продвинутых» кинокритиков это называется: «Поиски нового киноязыка». Так, кажется, значилось в дипломе уже сочинского фестиваля. Но уж больно дикое зрелище представляет этот «новый киноязык»!
Как известно, по законам психологического восприятия, в любом информативном ряду самыми запоминающимися являются первые и последние элементы. И потому зритель, даже самый изощрённый и подготовленный, покидает зал в состоянии культурного ступора.
В рассказе В.Сорокина «Настя» родители-дворяне вместе с родственниками и гостями, в день инициации дочери, живьём запекают ея в печи и сообща пожирают за праздничным столом. И в этом кощунственном каннибальском пиршестве активное участие принимает даже местный батюшка! Сорокину, как истовому концептуалисту, этого заведомо недостаточно, и он идёт дальше, сознательно дискредитируя, опошляя и травестируя знаковые эмблемы Православия.
Событие рассказа намеренно помечено автором совершенно точно – 6 августа, т.е. в один из двунадесятых Православных праздников – в день Преображения Господня! В связи с этим представляется абсолютно неслучайным и то, что имя батюшки - Андрей, и он первым из гостей появляется в доме. Налицо прямая апелляция к фигуре новозаветного Андрея Первозванного!
Этот брутальный слуга Божий за обе щеки уплетает жареную человечину, декламирует другой отроковице совершенно похаб-ные стишки и в финале коленопреклонённо просит ея родителей «руку дочери». Причём он делает это не для того, чтобы сделать девушку матушкой-попадьёй. Слава Богу, в Православии целибата нет. Как по просьбе князя Мышкина Парфён Рогожин заворачивает для Ардалиона Борисыча «кусочек» зажаренной Настасьи Филипповны, так и по просьбе отца Андрея у живой девушки родители пилой отрезают руку. И совершенно неслучайно, высказывая свою дикую каннибальскую просьбу, священник теребит наперсный крест и, принимая в итоге их щедрое подношение, с благодарностью… истово целует икону Спасителя.
Симптоматично рифмуются имена героинь: Настасья Филипповна у Достоевского и Настя у Сорокина! Дорогого стоит это совпадение, если вспомнить этимологию имени героинь - anastas (греч.) – воскресший. И потому этот (случайный ли?) обертон получает дополнительную, но по-прежнему кощунственную окраску. В сведeнии вместе этих двух сочинений нет ничего нарочитого и выисканного, если вспомнить, что, кроме этих знаковых эпизо-дов, в рассказе Сорокина не один раз позиционируется апелляция к общему «тексту» самого Достоевского. Это и упоминание имён Раскольникова, Ставрогина, Версилова, и скрытые аллюзии на интересующий нас роман. То отец Андрей скажет: «Даже у идиота есть философия, по которой он живёт», то персонажи со смехом вспомнят о гимназическом учителе, который с помощью транспортира измерял «угол идиотизма» у одного из учеников.
Но не стоит спешить обвинять современных авторов в патологической тяге к антропофагии, потому что, на наш взгляд, именно в этих эпизодах авторы, как говорится, хоть и «заигравшись», демонстрируют эксплуатацию одного и того же архаического фольклорного мотива. Словно в помощь читателю, словно нота, извлечённая камертоном, или секретный пароль в тексте промелькнёт «настраивающая» фраза, взятая напрокат из репертуара устойчивых фольклорных клише: «Из-за моря-океана, прямо с острова Буяна».
Пытаясь разобраться в этом феномене, надо отдавать себе отчёт в том, что архаика, «по праву первородства», не обязана испытывать пиетета перед культурой, и мифологическое мышление интуитивно, сами того не подозревая, могут демонстрировать самые «продвинутые» авторы и, соответственно, их персонажи. Тем более в те моменты, когда сумма достижений предшествующей культуры, по разным причинам, ими же самими с порога подвергается сомнению и прямой деструкции. Или, в соответствии с постмодернистской терминологией, - «деконструкции».
Уже упоминавшийся выше Й.Хёйзинга писал: «Будучи всегда увлекательным и дразнящим, суеверие имеет (…) свойство в периоды большого душевного смятения и движения снова входить в моду. На какое-то время оно даже приобретает изящество и пикантность, приятно занимая воображение и отвлекая нас от мыслей об ограниченности нашего знания и понимания».
Хотим мы того или нет, но для каждого воспитанного в русской культуре читателя (зрителя) этих эпизодов достаточно для того, чтобы в подсознании «проснулся», активизировался и начал работать до того времени находящийся «в свернутом виде» заповедный символ или, если угодно, архетип, от которого концентрическими кругами энергия пойдёт распространяться по всему тексту.
По этому поводу Ю.Лотман замечал: «…гетерогенный характер нашего мышления позволяет нам в конструировании мифологического сознания опереться на наш внутренний опыт. В некотором смысле понимание мифологии равносильно припоминанию». И далее: «Способность сохранять в свернутом виде исключительно обширные и значительные тексты сохранилась за символами. (…) Символ никогда не принадлежит какому-либо одному синхронному срезу культуры – он всегда пронзает этот срез по вертикали, приходя из прошлого и уходя в будущее. Память символа всегда древнее, чем память его несимволического текстового окружения».
Пользуясь методологической подсказкой известного учёного, попытаемся и мы, опершись «на наш внутренний опыт», «припомнить» то, что оставалось в тексте в «свёрнутом виде».
У Качана и Охлобыстина Настасью Филипповну съедают ея аматёры, у Сорокина Настю съели родители-дворяне, а фолькдлрная Баба-Яга, как известно, - пожрала собственных дочерей! «Память символа», о которой говорил Лотман, воссоздаёт неожиданную культурологическую симметрию.
Текст «Насти», кроме всего прочего, относит нас к другому древнему магическому ритуалу. У Сорокина отроковицу зажаривают живьём не на современном щащлычном мангале, не на кухонной плите, а именно в печи, как это не раз происходит в сказках.
Если же попытаться однозначно определить общий пафос сборника Вл.Сорокина «Пир», то самым мягким и корректным определенгием будет - «культурологический шок».
В русском фольклоре подобный «каннибальский» мотив представлен очень широко. Он, по всей вероятности, манифестирует обращение к древней, может, ритуально-жертвенной, может, к бытовой антропофагической практике. Нелишне отметить, что несчастные младенцы фигурировали не только в фольклоре, но, кроме того, и в тайной магической практике сатанистов и ведьм.
С другой стороны, кроме всего прочего, текст «Насти», относит нас к другому ритуальному обычаю, имевшему место в бытовой практике. По древним представлениям, одним из последних средств лечения младенца от «собачьей старости» было «перепекание» его в печи. Больного ребёнка обмазывали тёплым тестом, сажали на лопату и трижды всовывали ненадолго в протопленную печь. Эта сложная и небезопасная (а что оставалось делать!) процедура сопровождалась особым и вербальным, и поведенческим ритуалом и осуществлялась первым и последним по возрасту членами семейства.
Как известно из биографии Г.Р.Державина, во младенчестве и его лечили подобным образом. Обмазывали тестом и держали в тёплой печи, «дабы получил он сколько-нибудь живости». Этот народный вынужденный приём имитировал возможности, которые сегодня можно воссоздать в любом перинатальном центре в специальном медицинском кувезе.
Об этом можно прочесть и в средневековом руководстве для инквизиторов «Молот ведьм», и современного исследователя у М. Орлова: «Они, т.е. ведьмы, кипятят младенца в медной посудине и вытопившийся жир счерпывают и хранят, тщательно спрятавши, пока в нём не будет надобности. На этом жире и составляется волшебная мазь. Но для этого к жиру надо прибавить ещё много разных снадобий: водяной петрушки (цикуты), аконита, тополевого листа, сажи».
В русских же сказках Жихарь, Чуфиль-Филюшка, Ивашко, Иванька, Ивашка, Лутонюшка, Терёшечка противостоят Бабе Яге с её людоедским «аппетитом», обманывают, и изжаренными в печи оказываются ея собственные дочери! У Сорокина Настю съели родители-дворяне, у Качана и Охлобыстина Настасью Филипповну поедают ея воздыхатели, но и Баба-Яга пожирает не просто забредших к ней детишек, а именно собственных дочерей!
Нелишне отметить, что создатели «Даун-хауса» и «Насти» в этом отношении совершенно неоригинальны и вынужденно повторяют зады предыдущей классической литературы.
Налицо культурологическая симметрия, в которой неожиданно находится место и для чеховского текста, потому что в «Трёх сёстрах» через образ Солёного доказательно манифестируется сходная мифологическая парадигма. Вспомним текст из II-го действия:
Наташа. Вы думаете, во мне говорит только мать, но нет, нет, уверяю вас! Это необыкновенный ребенок.
Солёный. Если бы этот ребенок был мой, то я изжарил бы его на сковородке и съел бы. (…)
Наташа (закрыв лицо руками). Грубый, невоспитанный человек!
Рассказ В.Сорокина «Банкет» - это настоящий сюрреалистический Рабле! Рассказ, «полный пантагрюэлизма». И его виртуозные «кулинарные рецепты» - это громовый ответ на сталинскую обжорную библию - «Книгу о вкусной и здоровой пище»! В 1935 году только-только закончились голодоморы, отменили карточную систему, а уже в 1938 году советским «едокам» «Книга» цинично предлагала… «осетрину паровую»!.. «белугу в рассоле»!.. «севрюгу в томате с шампиньонами»!.. Для того, видимо, чтобы те окунулись в омут террора и бессудных репрессий с чувством заслуженно нагулянной, но, к сожалению, всё-таки виртуальной сытости.
А тон в этой ситуации в те годы задавал, как ни странно, журнал «Крокодил», который в своей «Поваренной книге «Крокодила» чихвостил «меньшевиков», «оппортунистов» и прочих будущих «врагов народа». Для них он предлагал свои «рецепты»: «Берётся молодой Шацкий, споласкивается меньшевистской водичкой, нашпиговывается мелкорубленной клеветой на партию, приправляется дискуссионным перцем, увенчивается лавровым листом и поджаривается на огне демагогии, пока не забуреет. В качестве гарнира можно положить несколько ломтиков ломинадзе горькой редьки. Подавать следует на особой платформе».
К сожалению, бoльшую часть «рецептов» Сорокина в приличном обществе нельзя упоминать даже в названиях. Можно вспомнить несколько более-менее нейтральных: «Паштет из мужских носков», «Заливное из женских перчаток», «Буженина из фетровой шляпы», «Суп из шахмат», «Суп-пюре из магнитофона», «Седло велосипеда под шубой»…
А из самых «лояльных» имеет смысл привести «рецепт» «Икры из книги М. Булгакова «Мастер и Маргарита»: «4 книги «Мастер и Маргарита» в твёрдом переплете, 200 г. растительного масла, 50 г. чеснока, 30 г. лимонного сока, 10 г. молотого красного перца, 5 г. толчёного имбиря, полстакана огуречного рассола. Книги тщательно промыть в прохладной воде, отделить переплёты от блоков, отрезать титульные листы. Переплёты замариновать с лимонным соком, толчёным чесноком и перцем в эмалированной посудине и поставить в холодное место на 2 часа. Блоки слегка обжарить. Переплёты и блоки пропустить через мясорубку, положить в глубокую сковороду, добавить масла, соли, имбиря и тушить на слабом огне 40 минут. Выложить в фарфоровую чашу, придать форму конуса, украсить шариком из титулов, пропитанных огуречным рассолом»?
Но, если быть объективным, матёрый концептуалист Сорокин отнюдь не оригинален в своих пассажах. Достаточно вспомнить медицинский «рецепт», выписанный героем Чехова в рассказе «Ночь перед судом»: «Rp. Sic transit - 0,05; Gloria mundi - 1,0; Aquae destillatae - 0,1.* Через час по столовой ложке». Или из «Дачных правил»: «Если ты влюблён, то возьми: ? фунта александрийского листа, штоф водки, ложку скипидару, ? фунта семибратной крови и ? фунта жжёных «Петербургских ведомостей», смешай всё это и употреби в один приём».
Из рассказа «Средство от запоя»: «Гребешков вынул из жилетного кармана кусочек грязного мыла и сунул его в полуштоф. Когда водка вспенилась и замутилась, он всыпал в неё всякую дрянь. В штоф посыпались селитра, нашатырь, квасцы, глауберова соль, сера, канифоль и другие «специи», продаваемые в москательтных лавках».

_______________________
* Rp. Sic transit… Gloria mundi… Aquae destillatae… (лат.) - Возьми. Так проходит… Слава мира… Вода дистиллированная.

Можно оценить эти примеры по разряду фигур речи и сатирических аллегорий. Но чеховские «рецепты» из «Календаря «Будильника» на 1882 год. Март-Апрель», без сомнения, без всяких оговорок, могут встать в один ряд с опусами Сорокина, вернее, впереди них: «Суп с апельсинами», «каша с репейным маслом», «желе из каштанов», «гороховый суп с фасолью», «жареные лимоны под соусом», «кишмиш в уксусе», «девичья кожа»!..* И далее: «раковые мозги с грибами», «жареные ананасы со спаржей», «канифольное мороженое», «варёная свинья с рахат-лукумом», «бульон из слоновой кости», «лавровишневые капли с маком», «жареная селезёнка селезня», «щи с щеглами», «мороженое из снегирей», «коза со смородиной», «гороховая колбаса с луком», «пудинг из грибов», «компот из Адамовых яблок»…
А кроме того, у Чехова - «компот из форелей», «щи с попугаями», «уха из морских звёзд», «консоме с редькой», «кайенский перец с изюмом»… Без сомнения, «тарталетки с комнатной пылью» и «подушку, фаршированную под дачной пылью» Сорокина можно поместить в тот же «рецептурный справочник», что и «жареный пух» молодого Чехонте!

_______________________
* Это отнюдь не девичий эпителий. «Девичья кожа» - народное средство от кашля, приготовляемое из корня просвирняка (althaca officinalis) в смеси с сахаром, яичным белком и проч.

Тот и другой (но Чехов раньше!) импровизировали в одной и той же давней традиции русской народной смеховой культуры. Чехов с Сорокиным по отдельности и в разное время возделывали одну и ту же достаточно древнюю ниву. Для этого следует вспомнить примеры из богатейшего репертуара древнерусской смеховой культуры. К примеру, средневековые русские «Лечебники для иноземцев». А там один провизорский «рецепт» лучше другого:
«Взять воловьего рыку 5 золотников, чистого самого ненасного свиного визгу 16 золотников, самых тучных курочьих титек, иногди пол 3 золотника, вешнаго ветру пол четверика в таможенную меру, от басовой скрипицы голосу 16 зо-лотников…».
Того же ряда и многочисленные советы «народной медици-ны»:
«Когда у кого заболитъ сердце и отяготееть утроба, и тому пристойныя статьи: Взять мостового белаго стуку 16 золотников, мелкаго вешнаго топу 13 золотников, светлаго тележнаго скрипу 16 золотников, а принимать то все по 3 дни не етчи, в четвертый день принять в полдни, и потеть 3 дни на морозе нагому, покрывшись от солнечнаго жаркаго луча неводным мережным крылом в однорядь. А выпотев, велеть себя вытерть самым сухим дубовым четвертным платом, покаместъ от того плата все тело будетъ красно и от сердца болезнь и от утробы теснота отидетъ и будетъ здрав».
«Егда у кого будетъ понос, взять девичья молока 3 капли, гус-тово медвежья рыку 16 золотников, толстого орловаго летанья 4 аршина, крупнаго кошечья ворчанья 6 золотников, курячья высокого гласу пол фунта, водяной струи, сметив по цыфирю на выкладку, ухватить без воды и разделить, яко доброй шелкъ без охлопья, длинникомъ на пол десятины, мимоходом по писцовой книге».
«А буде болятъ ноги, взять ис под саней полоз, варить в соломяном сусле трои сутки и тем немецкие ноги парить и приговаривать слова: «Как таскались санныя полозье, так же бы таскались немецкия ноги».
(О наливке же, настоянной, по словам Солёного, «на тараканах», см. нашу работу «А.П.Чехов глазами провинциала»).
Того же самого порядка, в той же самой традиции - и многочисленные «рецепты» «коктейлей» из поэмы Вен. Ерофеева «Москва-Петушки», читая которые, хочешь, не хочешь, а вспомнишь изуверские манипуляции театрального парикмахера Гребешкова:

 

ХАНААНСКИЙ БАЛЬЗАМ
Денатурат – 100 г.
Бархатное пиво – 200 г.
Политура очищенная – 100 г.

 

ДУХ ЖЕНЕВЫ
Белая сирень – 50 г.
Средство от потливости ног – 50 - г.
Пиво жигулёвское – 200 г.
Лак спиртовый – 150 г.

 

СЛЕЗА КОМСОМОЛКИ
Лаванда – 15 г.
Вербена – 15 г.
Одеколон «Лесная вода» - 30 г.
Лак для ногтей – 2 г.
Зубной элексир – 150 г.
Лимонад – 150 г.

 

СУЧИЙ ПОТРОХ
Пиво жигулёвское – 100 г.
Шампунь «Садко – богатый гость» - 30 г.
Резоль для очистки волос от перхоти – 70 г.
Кдей БФ – 15 г.
Тормозная жидкость – 30 г.
Дезинсекталь для уничтожения мелких насекомых – 30 г.
А кроме них - «Иорданские струи», «Звезда Вифлеема», «Поцелуй тёти Клавы», «Первый поцелуй», «Поцелуй, насильно данный», «Поцелуй без любви», «Инесса Арманд»…
Таким образом, совершенно неожиданно оказывается, что и последний русский классик Чехов, и концептуалист Сорокин, и киношные постмодернисты Качанов с Охлобыстиным эксплуатировали один и тот же мифологический мотив и создавали свои творения, обмакивая перо в одну и ту же, так сказать, архетипическую чернильницу.
И это даёт нам основание хотя бы частично «реабилитировать» и эпатажные экзерсисы Сорокина, и бурлескные кунштюки Качанова с Охлобыстиным.
Если при этом вспомнить «формулу» Анны Ахматовой «Когда б вы знали, из какого сора растут цветы, не ведая стыда», то можно ещё раз подивиться тому, как «цветы» культуры, произрастая порой из одного и того же архаического (или, ещё шире, - архетипического) гумаса, выходят очень похожими друг на друга, но «благоухание» источают совершенно различное.

 

Литература
________________________
1. С.Аверинцев. Мифы. КЛЭ,т.4, стлб. 881
2. А.Н.Афанасьев. Древо жизни. М.: «Современник», 1982.
3. Он же. Народ-художник. Миф. Фольклор. Литература. М.: «Сов. Россия», 1986.
4. Он же. Русские народные сказки. В 3-х т. М.: ГИХЛ. 1957.
5. Венедикт Ерофеев. Собр. соч. в 2-х т. М.: «Вагриус», 2001. Т.1.
6. М.Власова. Новая абевега русских суеверий. Иллюстрированный словарь. СПБ.: «Северо-Запад», 1995.
7. В. Даль. О повериях, суевериях и предрассудках русского народа. Материалы по русской демонологии. СПБ.: «Литера», 1994.
8. Ф.М.Достоевский. Собр. соч. в 30-ти т. Л.: «Наука». 1972-1990. Т. 21.
9. И.М.Дьяков. Архаические мифы Востокаи Запада. М.: «Наука», 1990.
10. Иллюстрированная история суеверий и волшебства. К.: «Украина», 1991.
11. И.А.Кремлёва. Об эволюции некоторых архаических обрядах у русских. В кн.: Русские: семейный и общественный быт. М.: «Наука», 1989.
12. Лихачёв Д.С., Панченко А.М., Понырко Н.В. Смех в Древней Руси. Л.: «Наука», 1984.
13. С.Максимов. Крестная сила. Нечистая сила. Неведомая сила. Кемерово,1991.
14. Е.Никифоров. А.П.Чехов глазами прповинциала. Заметки учителя гимназии. Симферополь: КЦГИ, 2002.
15. М.А.Орлов. История сношений человека с дьяволом. Репринт. М.: «Республика»,1992.
16. В.Я. Пропп. Русская сказка. Л.: ЛГУ,1984.
17. Он же. Исторические корни волшебной сказки. Л.: ЛГУ, 1986.
18. Русский народ. Его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия. Репринт. Собр. М.Забылиным. М.: 1880.
19. В.Сорокин. Пир. М.: «Ad Marginem», 2001.
20. А.П.Чехов. Собр. соч. в 30-ти т. М.: «Наука», 1974-1983. Тт. 1,3,4,13.
21. Й.Хёйзинга. Homo ludens. М.: «Прогресс-Академия», 1992.
22. Я. Шпренгер, Г.Инститорис. Молот ведьм. М.: «Просвет», 1992.