(Памяти Александра Вишневого)

(1952-2008)

…Когда порой, отвлёкшись ненадолго от повседневности, начинаешь думать об этом, возникает неуютное и непривычное (потому что всё-таки трудно привыкнуть) ощущение и остранённости и отстранённости. И тогда собственная жизнь начинает казаться неизвестно кем созданным «текстом», а ты сам себе представляешься героем какого-то ненаучно-фантастического фильма или романа. Содержание «текста», кроме финала, тебе хорошо известно, но, тем не менее, ты всякий раз всматриваешься в него, затаив дыхание. Всматриваешься и видишь самого себя, стоящим на Пушкаре, возле «Чёрной аптеки».
Это только сегодня стало понятно, что место это в самом пря-мом смысле всегда было осенено физически ощутимой сакральной аурой. Здесь сходились, переплетаясь, самые главные энергетические культурные силовые линии города. Как же иначе: театр им. М.Горького и театр кукол, старейшая библиотека им. И.Франко, Союз писателей, кинотеатры «Спартак» и «Шевченко», издательство «Таврия» и книжные магазины!.. И… ларёк, в котором, с пылу с жару, продавались пирожки «с луком, с перцем, с собачьим сердцем».
Я машинально курю и машинально посматриваю на часы. Циферблат бесстрастно показывает столько-то часов и указывает (сегодня страшно представить) 197* год!.. Спешить мне некуда, опаздываеть тоже некуда, в «Спартаке», в «Шевченко», в «Алых парусах» - ничего нового. Пирожки съедены, книжные магазины в поисках новинок осмотрены уже по второму разу. И я продолжаю стоять, потому что прекрасно знаю, что сейчас обязательно «что-то» произойдёт. И это «что-то» происходит. Вот оно!
Откуда ни возьмись вдруг возникает в пространстве знакомая фигура, и я, сразу же узнав обладателя этой фигуры, как пароль, торжественно произношу: «Вот и всё! Только сани, только полы плаща…» Знакомая фигура делает широкий театральный жест, «запахивая» полы воображаемого плаща, и продолжает: «Виноваты мы сами. И не надо. Прощай!..» Впрочем, скорее всего, знакомых фигур будет несколько. И при таком раскладе цитированные строчки обязательно разобьются на несколько реплик. Говоря по-театральному: Первый. Виноваты мы сами… Второй. И не надо… Третий. Прощай!.. То есть, конечно, - привет! Привет!
Вся наша только что возникшая и организовавшаяся компания дружно по очереди цитировала строчки Саши Вишневого. Ему, автору, безусловно, приятно, но к этим своим строчкам он снисходительно строг: во-первых, - давнее, во-вторых, - не самое лучшее, в третьих…
В третьих, мы уже успели переместиться в одно из немногих в те поры городских злачных мест. Официантов здесь нет, поэтому обсчитывать нас некому, и мы можем с точностью до копейки рассчитать свои, в общем-то, небезграничные возможности. Впрочем, безграничных нам и не требуется, мы не для того сюда переместились. Оглядываясь на… и вглядываясь в… те баснословные времена, я думаю о том, что статуарно повторить сегодня состав той компании практически невозможно. Одних уж нет, а те далече. И именно поэтому, из почти суеверного чувства, не хочется подсчитывать, кого и где теперь обретается больше – здесь, рядом, или в неоглядных и невозвратимых далях и высях.
Амбивалентное время извечно
мусолит всё тот же эффект.
И где был футурум беспечный,
господствует плюсквамперфект.
Впрочем, эти строчки - из дней уже нынешниих, и никто, кроме меня, их не знает.
Нас всех объединял почти одинаковый возраст, и каждый из нас был почти гениален. Все об этом знали совершенно точно, и потому никто и никогда этот статус сомнению не подвергал. Никто из нас не завидовал другому и другим, потому что, в общем-то, завидовать было нечему: нас всех одинаково не печатали, редакции или дружно молчали, или (иногда) возвращали рукописи с краткими рецензиями, написанными, казалось, одним и тем же угрюмым мохнорылым существом без определённого пола и возраста.
Редкие скромные удачи – напечатали, например, в «Студенческом меридиане! – были поводом для общей радости и «законной гордости» за приятеля. А когда в 1976 году январском номере «Юности», на 43-й странице (можно не проверять!) дали подборку стихов Сергея Новикова, то это опять стало поводом для общего ликования: «А один из наших всё-таки пробился!..»
Его стихотворение «Письма к друзьям», казалось, до востребования адресовано каждому из нас. Сам автор, правда, был раздражён и, надписывая кому-то очередной (если удавалось найти) номер журнала, свариливо бурчал и дописывал от руки выброшенную редактором финальную строфу:
Я письма далёким друзьям напищу.
Ну, как без меня вам на свете? – спрошу.
В далёких домах своих как вам сейчас?..
Не дай Бог, как мне в моём доме без вас.
«Перетрусила, зараза, что Бог упоминается!»
Сегодня на любом (хоть виртуальном, хоть реальном) поэтическом бомонде не протолкнёшься среди «победителей», «лауреатов» и «дипломантов», кичливо потрясающих своими потешными знаками отличия, полученными за победу на «фестивале» в каком-нибудь Забубёновске или на портале grafoman.ru. На любом подобном «творческом» сборище Саша Вишневой смотрелся бы неприлично скромно и вызывающе одиноко.
Если бы ему пришлось заполнять некую официальную анкету, то она бы приобрела примерно такой, немного фрондёрский, вид: Образование – поэт, профессия – поэт, должность – поэт, почётное звание – поэт, хобби (если таковое имеется) - поэзия…
А если, уже неофициально, захотелось бы поинтересоваться о его друзьях, то ими оказались бы Гораций, Басё, Владимир Грачёв, Телемак, Плиний, Валерий Митрохин, Алкей, Каллиопа, Юрий Чернер, Марцелл, Даниил Клугер, Цицерон, Одиссей… Именно так – вперемешку, без алфавита, иерархических градаций и прочих оценочных регалий. Хотя, точности ради, стоит вспомнить, что в его стихах «гениальный Грачёв бормочет», «Митрохин кропает палимпсест», а строчки: «Какая, к черту, проза, Клугер! / Остались пепел и зола» окажутся неожиданной аллюзией на строки другого Александра – Зарубина: «О, что нам снится, / Боже, что нам снится! / Зола и пепел, пепел и зола...»
В этом отношении его фигура представляется харизматичным «собирателем», символической материализацией этимологии самого Симферополя, имя которого, как известно, в переводе с греческого, означает: «город-собиратель».
Таким же высоким поэтическим статусом в его стихах будут наделены и всем знакомые и привычные симферопольские топосы: Архивный спуск; не всегда называемый по имени, но очень узнаваемый «туземный Салгир»; давно исчезнувшая ротонда над акваторией водохранилища, «Чёрная аптека», улицы Фонтанная и, конечно, знаменитый «Пушкарь» - улица Пушкинская и «…её полусерый и полузолотой августовский свет!»
Современную поэзию, имея в виду, в первую очередь, масштаб её вышедшего из-под контроля «сверхпроизводства», хочется сравнить с «вечным хлебом» из романа фантаста А.Беляева. Как материализовавшаяся метафора «пищи духовной», она, вместо того, чтобы насыщать алкающие души, заполняет собой культурное пространство, погребая под собой все ценностные ориентиры, смешивая в одну неразъединимую массу образцы истинной поэзии с чудовищным валом того, что внешне поэзию напоминает, но не в состоянии насытить ни одной алчущей души, потому что состоит из неперевариваемой эстетической мякины.
А миллионы стихотворных строк представляются некончающимися (абсолютно похожими!) трикотажными петлями, которые неустанно плетёт какая-то очень добросердная, но из рук вон сумасшедшая мифическая Пенелопа.
В этом отношении поэзия Александра Вишневого узнаваема сразу! «Издали»! Графически! И это не эпигонская, под Маяковского, «лесенка», за которой злопыхатели усматривали только одно назначение – умножить гонорарные «строки». По нынешним временам, издавая сборники, как правило, за свой счёт, поэты, из соображений экономии, готовы писать хоть гекзаметром, чтобы только не умножать расходы на бумагу.
Поэтическую ткань своих стихов Вишневой непривычно членит, на, казалось бы, невоспринимаемые «элементарные» грамматические фрагменты. И обусловливается это не окказиональными рифмо-ритмическими задачами. Удивительное дело, разбитые не просто на слоги, не на привычные морфемы, слова, с выделенной порой только одной литерой, одним акцентированным звуком, слова эти не терят своей первичной семантики. Более того, эти намеренно разбитые на «осколки» слова неожиданно обретают новые смыслы и наполняются дополнительной сложной суггестией, проникнутся которой в состоянии только высоко организованный и подготовленный читатель. Готовя макет книги своих стихов, он даже выходные данные на титульной странице сумел превратить в оригинальный только «его» графический логотип:
Сим-
фе20
ро07
поль
Этому не учат ни в каких высших филологических учебных заведениях. Именно поэтому и напишет потом поэт с только ему понятной и выстраданной грустью:
«переиначивал Алкея ветхозаветный Ундервуд. / Неблагодарная затея Литературный институт».
Он был бы поэтом и без институтского диплома. Он был поэтом, не имея в руках ни одной своей изданной книги. В начале уже XXI века, когда почти все окружающие его друзья и приятели, худо-бедно, имели на руках изданные книги и сборники, он неустанно и кропотливо работал над своей рукописью. Увидеть книги ему так и не удалось. И в памяти всех друзей и знакомых он так и останется внутренне погружённым в её бездонные, только ему подвластные недра. Публикуя сегодня его стихи, стоит оговориться, что их внешний канонический вид, графика строф несколько изменена, и вызвано это только соображениями экономии газетной площади. Отсылать же читателей к первоисточнику тоже не имеет смысла, т.к. его книга – библиографическая редкость, и лишь очень немногим посчастливилось заполучить её экземпляр.
А знаменитое место у «Чёрной аптеки», на перекрёстке Пушкаря и Горького, вполне мог бы украсить мемориальный знак, скажем, в виде старой афишной тумбы, на обводах которой были бы закреплены факсимильные подписи поэтов, актёров, писателей, художников и музыкантов… Все тех, кто когда-то стоял на этом месте и чьи имена небезразличны для истории нашей крымской столицы. Среди этих подписей, по праву, должна стоять и подпись Александра Вишневого! Мне кажется, что и свою собственную подпись он сумел превратить в оригинальный сразу узнаваемый графический логотип.
Е.Никифоров
(бывш. симферополец)