к 70-летию публикации повести А.Гайдара
«Судьба барабанщика» и рассказа «Чук и Гек».

Уже более десяти лет творчество А.П.Гайдара исключено из школьных программ по литературе. Вычеркнуты его произведения и из списка рекомендательного чтения. Но, странное дело, современные дети продолжают его читать! По сведениям работников евпаторийской библиотеки им. А.Гайдара, в минувшем 2008 году «Чука и Гека» читало 32 ученика, «Тимура и его команду» - 28 человек, «Голубую чашку» - 10, а «Судьбу барабанщика» - один.
Впрочем, чему удивляться, если, к примеру, в недавнем «Биографическом энциклопедическом словаре» К.А.Залесского «Империя Сталина» (М.: «Вече», 2000), кроме обязательных биографических сведений, об А.Гайдаре сказано жёстко и нелицеприятно: «Участвовал в подавлении восстания Антонова на Тамбовщине. По воспоминаниям, отличался патологической жестокостью, что вызывало сомнение в его психическом здоровье. Со времён гражданской войны Гайдар стал алкоголиком, страдая запоями, его мучили кошмары. Всю жизнь был подвержен депрессии и даже пытался покончить жизнь самоубийством. Его детская психика не выдержала жестокостей гражданской войны. Считался одним из основоположников советской детской литературы. Стал одной из ключевых фигур советской пропаганды, вокруг него были созданы легенды, не имевшие ничего общего с действительностью. Его произведения до 1990-х гг. неизменно были ключевыми в школьной программе и были обязательными для изучения всеми советскими школьниками. Тиражи составили десятки миллионов экземпляров. После начала перестройки его творчество стало пересматриваться, и сейчас он практически забыт и больше стал известен его внук Егор Тимурович Гайдар».
К этому стоит добавить, что в своё время В.Солоухин в «огоньковском» очерке «Солёное озеро» жёстко беллетризовал именно эти мрачные эпизоды из биографии писателя.
Поэтому вполне понятно, почему сегодня в страхе шарахаются от его имени современные педагоги и функционеры «детской литературы». Вот только большой вопрос, а есть ли сегодня вообще она, эта «детская литература»?..
О «достижениях» внука писателя вспоминать не будет, но сразу же подчеркнём, что А.П.Гайдар «не считался одним из основоположников советской детской литературы», он им по праву был! Как была и по-настоящему существовала великая советская детская литература! Ни одна страна в мире не могла похвастаться подобным социальным феноменом.
Выплескивая вместе с водой и ребенка, нынешние «реформаторы» культуры высокомерно отворачиваются от огромного пласта высококачественного духовного продукта. И делают вид, что не было писателей: Г.Белых, В.Бианки, А.Введенского, А. Гайдара, А.Грина, Б.Житкова, Н.Заболоцкого, М.Зощенко, В.Каверина, Л.Кассиля, В.Катаева, А.Макаренко, С.Маршака, Н.Олейникова, Н.Островского, Л.Пантелеева, К.Паустового, Р.Фраермана, Д.Хармса, Е.Чарушина, К.Чуковского, Е.Шварца…
«Детская литература» в СССР - это не просто название одного из многочисленных издательств. Это был мощный и, главное, действенный и влиятельный социальный институт, воспитывающий целые поколения молодых читателей.
В стране миллионными тиражами выходили детские журналы и газеты: «Ёж» и «Чиж», «Воробей» («Новый Робинзон»), «Мурзилка», «Весёлые картинки», «Пионерская правда», «Пионер», «Костёр»...
Существовали специальные книжные серии для детей: «Роман-газета для детей», «Школьная библиотека», «Золотая библиотека», «Библиотека приключений и фантастики», «Мои первые книжки», «Книга за книгой», альманах «Мир приключений», «Круглый год», «В мире прекрасного», «Библиотека пионера»…
Для детей работала целая плеяда выдающихся художников-иллюстраторов: Н.Альтман, Ю.Анненков, М.Добужинский, В.Конашевич, В.Лебедев, А.Пахомов, К.Рудаков, Н.Тырса, Е.Чарушин.
За несколько месяцев до начала Великой Отечественной войны на совещании в ЦК комсомола А.Гайдар говорил: «Пусть потом когда-нибудь люди подумают, что вот жили такие люди, которые из хитрости назывались детскими писателями. На самом же деле они готовили краснозвёздную крепкую гвардию». «Что такое счастье – это каждый понимал по-своему. Но все вместе люди знали и понимали, что надо честно жить, много трудиться и крепко любить и беречь эту огромную счастливую землю, которая зовётся Советской страной», - писал А.Гайдар. И это были не просто красивые слова человека, привычно умеющего говорить то, что приятно властям. Ценою собственной жизнью писатель оплатил высокое право учить патриотизму своих юных сограждан.
С самого начала войны, не очень здоровый и уже немолодой человек, он отправился не на «ташкентский фронт», а на передовую. На фотографии с автоматом в руках позировал не заезжий «фронтовой корреспондент», а писатель-боец, которому осталось жить чуть больше двух месяцев.
Не зря его по-военному всегда называли «вперёдсмотрящим советской детской литературы». Он пришёл в литературу из армии, как пришли в неё А.Фадеев, Д.Фурманов, Н.Островский. Он и из жизни и из литературы ушёл военным человеком, с оружием в руках.
Во всех его биографиях, в предисловиях ко всем его книгам не раз подчёркивалось, что в 15 лет он командовал ротой, в 17 - полком. В 1924 году (двадцатилетним юношей!) по состоянию здоровья он был уволен в запас в звании командира полка!
На восторги своих биографов он отвечал сдержанно: «Это не биография у меня необыкновенная, а время было необыкновен-ное». Примеров он не приводил по причинам, которые статут понятными значительно позднее. И.Уборевич в 23 года командовал армией, иным советским военачальника в пору расцвета их биографий был столько же: И.Якиру – 22, Н.Щорсу – 24, И.Федько к 23 годам был четырежды награждён боевым орденом Красного Знамени. Но все они, кроме Н.Щорса, в конце 30-х гг. были репрессированы, и их имена на несколько десятилетий были вычеркнуты из исторической памяти.
Без преувеличения можно сказать, что огромный незаменимый вклад в будущую победу внесли молодые читатели, воспитанные детской литературой и такими писателями, как А.П.Гайдар. Их книги приучали не к шапкозакидательскому куражу, который культивировали фильмы, вроде «Враг у порога» (1932), «Если завтра война» (1938). Эти книги воспитывали в детях убеждённый самоотверженный патриотизм и любовь к своей родине.
Помня об этом, оглянемся сегодня окрест, и нашему взгляду откроется необъятная духовная пустыня, над которой одиноко и «гордо реет» Гарри Поттер (кстати говоря, отрывки из этого «эпохального произведения» в украинские школьные учебники включены!), а под ним внизу активно копошится всевозможная нечисть вроде «телепузиков», «покемонов» и «шреков»…
Смысл этих заметок не в старческой ностальгии по «утраченному времени», а в попытке спокойно сравнить «век нынешний и век минувший». Спору нет, рядом с выдающимися детскими писателями и поэтами существовала целая орда циничных штукарей, для которых самым притягательным в детской литературе были тиражи и соответствующие гонорары. И «социальный заказ» они расценивали, в первую очередь, как возможность безбедного существования. И потому отношение честных и серьёзных исследователей к «детской» литературе было неоднозначно.
К примеру, Л.Гинзбург в своих «Записках» 1920-1930-х гг. писала: «Исторические и детские книги – для многих сейчас способ писать вполголоса. Самоограничение этих жанров успокаивает совесть писателя, не договорившего своего отношения к миру».
То же самое можно было сказать и о «расцвете советской переводческой школы». Для многих настоящих поэтов, не вписывавшихся в официозный канон, перевод стал единственным способом заработать себе на жизнь. Достаточно вспомнить книжку стихов корейских поэтов, переведённых великой А.Ахматовой. Или грустный рефрен из стихотворения А.Тарковского: «Ах, восточные переводы, как болит от вас голова!».
В другом месте своих «Записок» Л.Гинзбург с горечью отмеча-ла: «Преподавание литературы в профшколах – травести науки. Книжки о консервах и дирижаблях – травести писательства».
Конечно же, она имела в виду не книги таких талантливых популяризаторов, какими были, к примеру, Я.Перельман с его серией «занимательных» наук («Занимательная физика», «Занимательная алгебра» и др.) или М.Ильин, книги которого «Сто тысяч почему», «Солнце на столе», «Завод в кастрюле», «Как автомобиль научился ходить» были настольным чтением многих поколений советских школьников.
Тем более что маленькие читатели сами настойчиво просили писателей о подобных книгах: «Мы хотим книжек о нашем строительстве, только не вроде описания, а в случаях» (Девочка 13 лет из Ялты). «Нам хочется знать обо всём, а книг интересных очень мало… Мало рассказов из нашей детской жизни» (Ребята из евпаторийского санатория).
Когда за дело брался по-настоящему талантливый человек, под его пером самая скучная материя превращалась в занимательное чтение. И даже написанное, по словам Л.Гинзбург, «вполголоса», нередко становилось фактом настоящей литературы. Но это происходило только в том случае, если «голос» автора обладал широким творческим диапазоном и огромной мощью.
Примером подобного рода могла служить история создания знаменитой повести Ю.Тынянова «Кюхля». Выдающийся лингвист и литературовед, получив от издательства «Кубуч» заказ на создание учебной брошюры о В.Кюхельбекер, так увлёкся темой, что в кратчайшие сроки написал высокохудожественную повесть, в четыре раза превышающую по объёму официальный заказ - вместо заказанных четырёх печатных листов девятнадцать! С «Кюхли» начался тот замечательный феномен, который в советской литературе стал называться «исторической прозой Ю.Тынянова».
В этом году исполняется 70 лет со дня публикации А.Гайдаром двух его знаменитых вещей - рассказа «Чук и Гек» и повести «Судьба барабанщика». С текстами обеих этих книг происходил один и тот же удивительный феномен. Написанные о детях и для детей, они были подчинены одному общему контрапункту, услышать который мог только изощрённый слух взрослых. Может быть, неслучайно, что рассказ «Чук и Гек» был впервые напечатан не в детском издании, в «толстом» литературном журнале «Красная новь».
Советские читатели обладали хорошо вытренированной способностью вычитывать между строк больше, чем было написано автором.
Юный читатель брал в руки книгу и читал: «Жил человек в лесу возле Синих гор. Он много работал, а работы не убавлялось, и ему нельзя было уехать домой в отпуск. Наконец, когда наступила зима, он совсем заскучал, попросил разрешения у начальников и послал своей жене письмо, чтобы она приезжала вместе с ребятишкам к нему в гости».
И эти «Синие горы» привычно воспринимались ребёнком как сказочный повтор, как мифологический топос одного ряда с «адресами» вроде «пойди туда - не знаю куда», «в некотором царстве, в некотором государстве»…
Но взрослый, читал, что «Туда ехать тысячу и ещё тысячу километров поездом. А потом в санях лошадьми через тайгу», и мысленно прикидывал расстояние на карте страны. А когда дальше в тексте встречалась фраза «дальше, чем это место, куда занесло её беспокойного мужа, наверное, немного осталось на свете», опытный читатель без карт и навигационных инструментов мог вполне обоснованно предположить, где именно находятся эти самые «Синие горы».
Бoльшего в те времена автор сказать не мог. А если бы даже и сказал, анонимный служитель недреманного Главлита ни за что бы подобный текст к печати не допустил.
В марте 1939 года А.Гайдар писал из больницы своему другу и приятелю писателю Р.Фраерману: «Иногда я хожу совсем близко около правды, иногда – вот-вот – и весёлая, простая, она готова сорваться с языка, но как будто какой-то голос резко предостерегает меня – берегись! Не говори! А то пропадёшь! И сразу незаметно сверкнёшь, закружишь, сверкнёшь, рассыплешься, и долго потом рябит у самого в глазах – эх, мол, ты куда, подлец, заехал! Химик!». Только по-настоящему честный писатель мог мучаться этой вынужденной необходимостью «писать вполголоса» и находиться «около правды». Весной 1937 г. в автобиографии Гайдар сообщал: «Сейчас заканчиваю повесть «Судьба барабанщика». Это книга не о войне, но о делах суровых и опасных, не меньше, чем сама война».
Казалось бы, что может быть опаснее, чем война? Но именно весной 1937 года закончился печально знаменитый февральско-мартовский Пленум ЦК ВКП(б), на котором была «разоблачена» «преступная деятельность» Н.Бухарина и А.Рыкова и их «приспешников-троцкистов», и весь советский народ с возмущением и ужасом узнал в стране кишмя кишат «шпионы» всех мастей, «вредители», «предатели». Именно в эти дни совершенно неожиданно от сердечного приступа «умер» С.Орджоникидзе. И ни один здравомыслящий человек не поверил в эту заведомо фальсифицированную версию.
Со дня убийства С.Кирова в 1934 году страна как будто стала понемногу выходить из психологического ступора. Но сразе после того «исторического Пленума» репрессивная машина стала лихорадочно набирать обороты. За 1937 год по политическим обвинениям было арестовано в десять раз больше человек, чем за весь предыдущий год!
На настоящей гражданской войне действовали иные, пусть страшные и жестокие, но понятные законы, о которых можно судить хотя бы по маленькому отрывку из гайдаровской «Военной тайны»: «И тогда всем стало так радостно и смешно, что, наскоро расстреляв (подчеркнуто мной – Е.Н.) проклятого Каплаухова (за уничтожение партийного билета! – Е.Н.), вздули они яркие костры и весело пили чай, угощая хлебом беженских мальчишек и девчонок, которые смотрели на них огромными доверчивыми глазами».
Конечно, выделенный пассаж может покоробить тонко чувствующего читателя. Но он свидетельствует не о бездушии автора, а скорее, об общем настрое того сурово-бесшабашного времени. Для подтверждения этого достаточно вспомнить сходные эпизоды из «Конармии» И.Бабеля, «Разгрома» А.Фадеева или «России, кровью умытой» А.Весёлого.
«Судьба барабанщика» пробивалась к читателям в очень непростое время. В 1938 г. книгу начали печатать в «Пионерской правде», но в ноябре печатание неожиданно прервали. Главный редактор журнала «Пионер» Б.Ивантер трусливо обещал «подумать, посоветоваться». Отложили публикацию книги в журнале «Красная новь», прекратили работу над отдельным изданием и в Детгизе. Всё это было дурным предзнаменованием.
Все, от кого зависела судьба книги, спешили перестраховаться. Потому что очень уж щекотливую тему затрагивал автор: отца мальчика, героя гражданской войны, арестовали, осудили и отправили на крайний Север, в посёлок Сорока. Все тогда знали, что этот посёлок – крайний пункт строительства печально знаменитого Беломорканала. Может быть, счастливую роль сыграл тот факт, что фамилия А.Гайдара попала в наградные списки, и в 1939 году он был награждён орденом «Знак Почёта». Впрочем, в те времена подобные факты могли не значить ровным счётом ничего. Секретаря ЦК комсомола А.Косарева арестовали через десять дней после вручения ему ордена Ленина, а героя гражданской войны П.Дыбенко – после того, как он был избран депутатом Верховного Совета СССР.
Совершенно неслучайно признание сделанное писателем в одном из писем: «Проклятая «Судьба барабанщика» крепко по мне ударила».
Впрочем, что говорить о тех далёких временах, если уже в 70-80-е годы, во всех публикациях о Гайдаре авторы спешили ритуально-трусливо уточнять, что отца героя посадили «за растрату». А один из авторов объясняя замысел Гайдара, поведал, что «Поводом для раздумий послужил рост правонарушений среди подростков. Чаще в хулиганских поступках были замешаны ребята, по той или иной причине оставшиеся без отцов, а то и без обоих родителей».
И опять о причинах вдруг возникшей «безотцовщины» - ни слова! Гражданская война закончилась полтора десятка лет тому назад, давно было покончено с беспризорничеством, а в 1935 году верховная советская власть вынуждена была ввести в судебную практику уголовную ответственность детей с 12 лет. Взрослые читатели повести прекрасно понимали, что повод для ареста отца в книге был шит белыми нитками. Не мог кристальной души герой войны, бежавший из плена, раненый, отмеченный правительственной наградой, попасть в тюрьму по такому пошлому поводу - «за обман и воровство». Но, придумав именно эту причину, Гайдар сознательно убирал политические мотивы и потому избавлял мальчика от необходимости «отрекаться» от отца, как это приходилось в то время делать тысячам и тысячам реальных мальчишек.
А вот старому другу отца Платону Половцеву он такой возможности не оставил, потому что тот «дорожит своим честным именем, которое пронёс через нужду, войну и революцию… И на что ему была нужна дружба с ворами!».
Сколько таких, дорожащих «своим честным именем», людей в те годы безоглядно отворачивались от своих арестованных друзей. Полагая, что именно это «честное имя» оградит их самих от несправедливых наветов, позора и ареста.
Юные читатели повести, увлечённые детективной фабулой, конечно, не могли по-настоящему понять и оценить истинный смысл той гнетущей атмосферы страха и подозрительности, которые были разлиты по всему тексту: «…непонятная тревога впорхнула в комнату, легко зашуршала крыльями, осторожно присела у моего изголовья и, в тон маятнику от часов, стала меня баюкать: Ай-ай! Ти-ше! Слы-шишь? Ти-ше!». «Постовые милиционеры, дворники с бляхами, прохожие с газетой – всё мне теперь казались подозрительными и опасными».
И только взрослый читатель мог понять и оценить истинный смысл следующего отрывка: «Будь ты проклята, - бормотал я, - такая жизнь, когда человек должен всего бояться, как кролик, как заяц, как серая трусливая мышь! Я не хочу так! Я хочу жить, как живут все, (…) глядеть людям в глаза прямо и открыто, а не шарахаться и чуть не падать на землю от каждого их неожиданного слова или движения».
Давая возможность отцу героя «искупить свою вину» и вернуться в финале домой, Гайдар не нарушал исторической правды. Эпоха «большого террора» была впереди, и пока ещё приходилось наблюдать случаи возвращения бывших зэков с Беломорско-балтийской каторги. Достаточно вспомнить, что в 1932 году живым оттуда вернулся Д.С.Лихачеёв, а в 1933 г. «милосердно» освободили теряющего зрение гениального А.Ф.Лосева.
Размышляя о причинах популярности творчества А.Гайдара в детской среде, приходишь к пониманию того, что в её основе ле-жат вечные архетипические константы, близкие и понятные детям: любовь, измена, жизнь, война, смерть, тревога, дорога, природа…
Современный израильский исследователь М. Король сделал ещё одно очень интересное наблюдение. Оказалось, что в основе завораживающего ритма гайдаровской прозы лежит… ритм библейских текстов! У Гайдара: «А потом был вечер. И луна, и звезды… А жизнь, товарищи… была совсем хорошая». В книге Бытия: «И создал Бог два светила великие… и звезды…И увидел Бог, что это хорошо» (1: 16-18).
Поэтому, наверное, совершенно неслучайно, что, по свидетельсву современников, бoльшую часть своих текстов писатель создавал не за письменным столом, а предварительно «вышагивал». Потому что именно ходьба помогала создать необходимый ритм. А потом, почти без помарок и изменений, переносил придуманное на бумагу. Критики повести снисходительно пеняли автору, что, взявшись за такую важную и «злободневную тему», он обрисовал ярых «классовых врагов советской власти» какими-то неподобающе «несерьёзными» приёмами. Действительно, на первый взгляд, и «дядя», и «старик Яков» предстают чересчур добродушными, чуть ли не опереточными злодеями. Впрочем, для читателей-детей этого вполне достаточно.

 

Но, кажется, никто из исследователей не отмечал ещё одного удивительного обстоятельства. За десять лет до «Судьбы барабанщика» вышел знаменитый роман И.Ильфа и Е.Петрова «Двенадцать стульев». За это время он, как говорится, «разошёлся на пословицы» и стал частью городского интеллигентского фольклора. Стоит внимательно сравнить тексты повести А.Гайдара и романа знаменитых юмористов, как сразу же становится видно, что дуэт «дяди» и «старика Якова» удивительно напоминает дуэт Остапа Бендера и Ипполита Матвеевича Воробьянинова! И характерологически, и в пластическом отношении, и в речевом. Кто не помнит знаменитого вопроса Остапа Бендера: «Кто, по-вашему, этот мощный старик? Не говорите, вы не можете этого знать. Это – гигант мысли, отец русской демократии, особа, приближенная к императору».
С таким же напором, с такими же модуляциями представляет своего напарника и «дядя»: «Ученый. Старый партизан-чапаевец. Политкаторжанин. (…) орел! Коршун!.. Экие глаза! Экие острые, проницательные глаза! Огонь! Фонари! Прожекторы!..».
Чтобы это сравнение не вызывало сомнений, автор повторит аттестацию ещё раз: «В цирк его, в борцы! Гладиатором на арену! Музыка, туш! Рычат львы! Быки воют! А ты его в инвалидный!».
А издевательски-ироничная фраза, сказанная «дядей» в поезде, опять-таки кажется взятой напрокат в героя Ильфа и Петрова: «… не сидел ли кто-нибудь в прежние или хотя бы в теперешние времена в центральной харьковской тюрьме?».
А ещё один монолог «дяди» интонационно-ритмически напоминает эпизод, когда Бендера «понесло» перед потенциальными членами «Союза меча и орала»: «Довольно мне греметь кандалами и чахнуть в неволе, дожидаясь маловероятной амнистии по поводу какой-либо годовщины, точнее сказать – императорской свадьбы, рождения или коронации!».
И в тот же вечер по пути с дровозаготовок узник оттолкнул конвоира и, как пантера, кинулся в лес, преследуемый зловещим свистом пуль.
Но судьба наконец улыбнулась страдальцу. Ночь он провёл под стогом сена. А наутро услышал шум трактора и увидел рабо-тающих в поле крестьян. А так как узник ходил ещё в своём и был одет весьма прилично, то он выдал себя за ответственного работника, приехавшего на посевную. Он спросил, как дела. Дал кое-какие указания. Выпил молока, потребовал лошадь до станции и скрылся, как вы уже догадываетесь, продолжать своё опасное дело на благо народа, страждущего под мрачным игом проклятого царизма».
Критики предпочли не заметить дикого анахронизма этого монолога, в котором в одну кучу смешались и реалии далёкого «царского» прошлого, и сегодняшние «дровозаготовки», и «трактора», и «посевная», и «ответственный работник»...
Сознательно ли Гайдар снизил мотив борьбы с царизмом, умышленно ли смешал исторические реалии, но, так или иначе, непроизвольно девальвировал тему «вредительства» и борьбы с мифическими «классовыми врагами».
В этом отношении о многом может сказать тот факт, что во всём творчестве писателя, в его переписке и выступлениях ни разу не помянуто имя Сталина! Кто в своё время внимательно читал книги А.Гайдара, тот, может быть, заметил, что самое любимое слово писателя - наречие «крепко». Его герои неизменно «крепко» и спокойно спят, «крепко» жмут протянутую руку, «крепко» целуются, «крепко» досадуют, «крепко» дорожат, «крепко» верят, «крепко» работают, «крепко» плачут, «крепко» ругаются и «крепко» же радуются…
И сбившемуся с праведного пути маленькому герою нужна «рука властная и крепкая». И старики у него «крепкие», и отец и сын дружны «крепко» и нерушимо. В его рассказах «крепко пахнет грозами» и так же «крепко» - смородиной. И даже могилу для маленького Альки в повести «Военная тайна» вырвали динамитом «крепкую» и так же «крепко» залили её цементом.
Помня трагические страницы биографию писателя, начинаешь понимать, что в этом его пристрастии подсознательно как бы проговаривалась формула психологического самовнушения. Всю жизнь он не мог забыть того страшного «упоения в бою и бездны мрачной на краю», о котором писал гениальный Пушкин, и которые исковеркали юношескую душу будущего писателя.
Что бы о нём ни писали сегодня, это был ранимый и добрый человек. Замечательны его открытые пантеистические строки из письма к Б.Ивантеру: «Да здравствуют великие земли, народы, планеты, звезды, реки и вся наша интересная судьба».
Так писал и относился к миру Ю.Олеша, который очень ценил свою дружбу с А.Гайдаром: «Да здравствуют собаки! Да здравствуют тигры, попугаи, тапиры, бегемоты, медведи-гризли! Да здравствует птица-секретарь в атласных панталонах и золотых очках! Да здравствует всё, что живет вообще – в траве, в пещерах, среди камней! Да здравствует мир без меня!».
Седьмой десяток лет мы живём без А.Гайдара, на наших глазах постепенно исчезают с библиотечных полок его книги. Сегодняшние дети уже не знают, кто такие Мальчиш-Кибальчиш и его антагонист Мальчиш-Плохих.
И сегодня смысл диалога героев повести «Судьба барабанщи-ка» неожиданно наполняется совершенно иным, противоположным смыслом:
- Кто мы?
- Ну, мы… все…
- Кто все? Ты, папа, мама?
- Мы, люди, - упрямо повторил Славка и недоуменно посмотрел мне в глаза. – Ну, люди!.. Советские люди! А ты кто? Банкир, что ли?
Как это ни печально сознавать, но «историческая правота» оказалась на стороне «Буржуинов» и прислуживающего им Мальчиша-Плохиша. «Все границы» (по крайней мере, в Европе) сметены не «волнами революции», как мечтал А.Гайдар, а экономической целесообразностью. И честному писателю, хоть и «вполголоса» умевшему говорить правду, остаётся только честно признать свою историческую неправоту и по-военному скомандовать: «Барабаны, отбой!».
А нынешние писатели, не знающие, что такое цензура, полу-чив сегодня возможность говорить в «полный голос» и пользоваться «правдой» в полный голос, предпочитают резать гламурную правду-матку в глянцевых журналах или щекотать нервы читателей пикантной «чернухой» в «жёлтых» газетах.
Писать же о любви к родине, о дружбе и иных вечных ценностях, выходит, всем недосуг. «Что день грядущий нам готовит?..», - позволим себе в итоге перефразировать риторический вопрос великого Пушкина.