Ах, у поэтов, как на Севере,
Год прожитой идет за два!
Ю.Макеев

Не задалась весна в этом году… Из-за ранней Пасхи она ни-как не могла собраться с силами. Немногие деревья и кусты отчаянно цвели порознь, и ни тебе «клейких пахучих листочков», ни тебе «согласного гуденья насекомых». (Вспоминайте, если хотите, чьё это). Промозглый, почти осенний туман плотно и тяжело лежал на яйле и, чуть свесившись с неё, как с крыши, тупо-осмысленно смотрел вниз, на побережье.
Я ехал в Ялту, на очередную - кому сказать! – уже XXXI-ю Международную научную конференцию «Чеховские чтения в Ялте». Не был я здесь я уже лет семь (или даже восемь), – не отпускала рукопись книги. Только следил за «новостями» чеховедения по Интернету, потому что российская научная литература в наши палестины давно уже не доходит. Теперь же, когда был «закончен труд, завещанный от Бога мне, грешному», можно было «вспомнить молодость» и хоть не надолго окунуться в почти столичную академическую атмосферу, пообщаться со знаменитыми российскими литературоведами, да и своё скромное лыко вставить в общую строку. В моём кейсе лежал доклад под названием «Арзамасский ужас» Антона Чехова: тема смерти у А.П.Чехова и Л.Н. Толстого», основанный на содержании одной из глав законченной книги «Центурии Антона Чехова». Кроме того, в Ялте ждал авторский экземпляр свежего 15-го выпуска сборника научных трудов «Мир Чехова: Пространство и время», в котором была опубликована моя уже давняя работа о связи замысла неосуществлённой пьесы А.П.Чехова и романа Ж.Верна «Приключения капитана Гаттераса». Поэтому поездка обещала стать «приятной во всех отношениях».
Но мысли мои почему-то были заняты не приятными предвкушениями, а ходом их управляли какие-то иные грустные обстоятельства.
Я вспомнил, как два года тому назад неприлично поздно, проще сказать, среди самой ночи, меня оторвал от компьютера междугородний звонок телефона. С недоумением я поднял трубку, и услышал голос человек из числа тех, на чьих заграничных паспортах ставят печатку VIP. К слову сказать, до того времени мы с ним никогда по телефону не общались: он вращался в высших политических эмпиреях, а я благополучно обитал на грешной земле. Без предисловий ночной конфидент сказал:
- Не удивляйся моему звонку. Я прочитал твою статью о Сергее Новикове и подборку его стихов… Давай издадим его сборник!.. Возникла естественная пауза. Видимо, почувствовав, что я недоумённо развожу руками, - какой из меня издатель, - звонивший уточнил:
- Ты смог бы такой сборник составить?
- Составить… конечно…
- Вот и отлично! Всё остальное я беру на себя. Считай, что договорились. Начинай работать.
Со своей частью работы я управился быстро: помогла давняя академическая выучка всё интересное и важное собирать, систематизировать и хранить. Поэтому, кроме стихов автора, в книгу удалось включить стихи, посвященные его памяти, воспоминания друзей, которые откликнулись на его безвременный уход.
Мой «коллега» о своём ночном обещании тоже не забыл, и очень скоро 100-страничный сборник избранного Сергея Новикова под названием «Правила стихосложения» увидел свет.
Книга разошлась мгновенно и в полном смысле слова сразу же превратилась в библиографическую редкость. Как водится в подобных случаях, спохватились и те, кто не успел подключиться вовремя: кто-то прислал дополнения к библиографии, кто-то поспешил сделать свой поэтический вклад в уже существующую «новиковиану».
Всё это лишний раз подтвердило, что с уходом из жизни Сергея Новикова современная поэзия понесла значительный урон. В предисловии я писал о том, что сборник «со всей очевидностью даст понять масштаб дарования Сергея Новикова и его место в современной русской поэзии. На фоне разгула графомании и «самиздатсткого» беспредела, чтобы совсем не потерять критериев, крайне нужен такой ориентир. И тогда на его фоне мгновенно станет ясна истинная цена дутых авторитетов, и «тройская унция» настоящего золотого поэтического слова останется неколебимой».
Он почти физически страдал от плохих стихов. Но когда молчат настоящие поэты, во всю глотку вещают и верещат графоманы! Нас захлестнула оргия, да что там оргия, пандемия графоманства! Удивительное дело – сегодня, когда гонораров за стихи не платят, книги повсеместно и свободно издаются «за свой счёт». Но он бы не согласился и не принял эту унизительную свободу. Впрочем, не потому только, что у него никогда и не было этого «своего счёта».
Знаменитый булгаковский императив: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут» в случае с Сергеем Новиковым сработал. Но, к сожалению, слишком поздно.
На что он жил в последние годы, не могли понять даже самые близкие приятели. Однажды, доведённый безденежьем до крайней степени, он решился «пойти в народ» и устроился на работу на базу Вторчермета. Поэт Божией милостию был поставлен начальством на «гильотину», и восемь часов в день должен был рубить ею поступающий «металобрухт». В то время, узнав об этом, я сочинил забавный стишок:
Зачем искать теперь причину?
С кем не случается облом!
Поэт пошёл… на гильотину
И рубит ей металлолом.
Подумать, сколько символизма!
Я вспоминать всегда люблю,
Когда в припадке пессимизма
Он всем грозил нам: «По рублю»!»
Как труп в пустыне он лежал…
Цвели ромашки и настурции,
И каждый мелочь собирал
Ему для новой «экзекуции».
Впрочем, продолжалась эта эпопея недолго. Из того, что он умел делать и делать хорошо, были только стихи. В обыденной жизни про таких, как он говорят, что у него обе руки левые. Когда в своё время мы вместе оказались в студенческом строительном отряде, при распределении на работы, выяснилось, что он может работать только грузчиком. И каждый день, от подъёма до отбоя, он, как античный Сизиф, таскал на спине некончающиеся кирпичи, неподъемные брёвна лиственниц и мешки почему-то всегда рассыпного цемента.
В один из дней, нарушив суровый «сухой закон», мы раздобыли у местных аборигенов выпивку и устроили в полном смысле «тайную вечерю». Его лицо, покрытое цементной пылью, было похоже на маску, и пот, скатывавшийся по ней, оставлял мутную дорожку, напоминающую пьяную мужицкую слезу. Я потом с ёрнической иронией написал в письме к кому-то из друзей, что его «слёзы» тут же превращались в бетон и с каменным стуком падали на наш скромный стол.
Мы никогда не интересничали друг перед другом, не «понтовали», как принято говорить сегодня, и шутка в нашем кругу всегда была эмблемой настоящего дружества. Помню, как в другой раз, придя в полное изнеможение от своего неуёмного гостеприимства, хозяин за столом стал валить на бок, и мы, гости, принялись переносить его в более подобающее место. Подводя итог завершённой нелёгкой операции, я устало пошутил: «Поэт был тяжёл, как намыленный сейф». И шутка тут же стала фольклором.
Но придёт время, и тогда ещё простительная, чисто русская «слабость» станет второй и единственной натурой поэта.
Он часто любил повторять строчку И. Бродского, пророчески написанную как будто о нём самом: «Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря». Вся его жизнь, от начала и до конца, прошла в этой самой «провинции». Он не мыслил своей жизни вне Ялты, и был бы весьма опечален, узнав, что родной город без него обходится вполне благополучно.
Каждое утро в зале Дома-музея начиналась конференция, и вместе с ней начинался неумолчный стук плотницких топоров. Соседство чеховского сада всякий раз невольно заставляло вспоминать «Вишнёвый сад» и стук топоров, рубивших вишнёвые деревья по приказу неуёмного Лопахина. Однако всего-навсего это плотники перекрывали прохудившуюся во многих местах крышу.
Кстати сказать, эти работы стали возможны только потому, что английские доброхоты собрали средства и передали их для ремонта музея. Вот такие «культурные» реалии нашего украинского «сьогодення»! Впрочем, как водится, жизнь изо всех сил старается походить на литературу. Вспомним ещё раз «Вишнёвый сад» и Бориса Борисовича Пищика, у которого «англичане нашли в земле какую-то белую глину» и «на двадцать четыре года» взяли участок в концессию. Безалаберный и никчёмный Пищик сумел-таки провести доверчивых англичан, если вспомнить о том, что станет со всеми земными недрами и прочими природными ресурсами в нашей стране после революции.
Поэту в жизни так никогда не везло. Его практической сметки хватало только на то, чтобы сдать угол в своём доме каким-нибудь «челнокам» или подозрительным рыночным торговцам. Приличные «курортники» в ужасе шарахались от вида жилья, которое больше походило на полуобитаемую пещеру.
Сидя в зале чеховской конференции, я ловил себя на том, что, отвлекаясь, почему-то то и дело вспоминаю наши последние ежегодные встречи.
Узнав о моём приезде в Ялту, он облачался в подаренный когда-то мной костюм, который висел на нём, как на вешалке, повязывал на шею древний шёлковый шарфик и поднимался на Кирова, 112. Каждое утро, встретив меня в саду чеховского дома, он неизменно спрашивал: «А ты где остановился?». И также неизменно удивлялся: «А почему не у меня?» В первый раз в ответ я пошутил: «В таких апартаментах, как у тебя, люди не живут». Но он иронии не понял и потому не обиделся. И потому каждое утро диалог повторялся.
Для приличия высиживал пару докладов и очень скоро начинал откровенно скучать и предлагал: «Давай лучше пройдёмся». Меня страшно тяготили эти «прогулки», потому что хоть с закрытыми глазами я мог проложить «маршрут», а главное – предугадать места частых и обязательных остановок. Он как бы нечаянно задерживался у очередного «заведения» и униженно не просил… нет, а как бы между прочим предлагал: «Старик, поставь полсоточки». «Заведения» были, как правило, мизерабельными, и когда я ему сам однажды предложил посидеть в более приличном месте, он тут же решительно отверг предложение: «Да ты что! За эти деньги, ты знаешь, сколько можно!..» И мы шли дальше. Я смотрел на тяжело шагающего по набережной тщедушного полустаричка и с болью думал о том, что от прежнего Серёги Новик?ва, как его привычно звали все друзья, не осталось ни-че-го! Вместо него вышагивало рядом некое живое существо, которое безропотно и терпеливо донашивало чью-то чужую донельзя заношенную личину.
- А ты помнишь, как мы когда-то в колхозе?.. – спросил я его.
- Извини, старик, ничего не помню, - безразлично ответил он, не дожидаясь конца вопроса.
В громыхающем бортами колхозном «газоне» мы стояли, вцепившись в кабину, и неслись по чудовищно разбитой дороге куда-то на край света, на полевой стан, чтобы забрать ящики с пропадающими под солнцем помидорами. Ветер выдавливал из наших глаз слезы, и те, скользя по вискам, щекоча кожу, добирались до ушей. Захлебываясь ветром, мы наперебой читали чужие стихи и знали, что, сколько бы ни тянулась дорога, запас стихов в нашей памяти не кончится.
Нынешние «пииты» никаких стихов, кроме собственных, не знают, да и те привычно читают только по бумажке.
Здесь, в Ялте, я вспомнил о том, что в будущем году исполнится уже 10 лет со дня смерти поэта! Проводить его в последний путь мне тогда не пришлось, т.к. в те дни я сам лежал на одре болезни. Поэтому в один из дней я решил пожертвовать частью докладов. Оценить по достоинству изыскания аспирантки из Огайо по теме: «Ирония и гротеск в музыке к спектаклю Джона Ноймайера «Чайка» или разбор балета того же Ноймайера стажёром из Эдинбурга я бы всё равно не смог.
Местный знакомый поэт рассказал, как добраться до кладбища, по каким ориентиром «запросто» можно найти могилу, и я отправился на поиски…
Конечно же, я ничего не нашел. За два часа поисков я несколько раз набредал на могилы однофамильцев. Попалась имя женщины, которая могла бы быть его матерью, но не совпадали инициалы. И я, мысленно попросив у него прощения, присел на первой попавшейся скамеечке. Густой туман по-прежнему лежал, тяжело придавив грудью яйлу, и так же мрачно разглядывал то, что раньше было табачным полем, а теперь стало местом последнего упокоения тысяч и тысяч горожан. Долину пронизывал холодный, зябкий ветер, и только где-то в кронах деревьев невидимые глазу птицы старательно оповещали соседей о своём праве владеть выбранным участком.
«Одних уж нет, а те далече,- привычно подумалось мне. - Впрочем, и из «тех» уже многих нет». Фигура поэта давно уже стала исчезнувшим артефактом современной поэзии. А в его доме впору было бы создать мемориальный Дом поэзии.
Да вот беда, дочь поэта после его смерти посчитала своей обязанностью сохранить оставшуюся библиотеку отца, а бумаги, черновики и огромную переписку забрать не решилась (или не захотела?). Библиотеку, хоть самую редкую, можно восстановить, собрав дубликаты. Но рукописи и переписка, надо полагать, теперь безвозвратно утрачены! Пусто место сие! А какой это был бы ценнейший свод материалов для воссоздания истории русской поэзии 70-90-х гг. ХХ века!
Кто только ни пользовался гостеприимством поэта Новикова! На память тут же придут фамилии Парщикова, Кублановского, Блажеевского, Еременко, Ткаченко, Жданова… Имя им легион! Гертруда Стайн назвала современных ей писателей «потерянным поколением». Интересно, кто и как назовёт поколение наше?
Не удалась наша «встреча» на этот раз. Но поэт всё-таки «напомнил» о себе. И напоминание это оказалось и мистическим, и ироническим одновременно. Видимо, чувство юмора не оставило поэта даже «там».
В последний день моего пребывания на конференции ко мне подошла некая дама и попросила разрешения «поговорить». И хоть я уже спешил, что-то меня задержало. Она пристрастно расспросила меня о моих работах, о чеховской конференции, о состоянии «литературного процесса» в Крыму, о некоторых известных и неизвестных литературных именах.
- А вы знали Сергея Новикова?– неожиданно поинтересовалась она. – Мы ведь с ним в юности дружили.
И стало понятно, почему лицо её поначалу чем-то привлекло меня. Я её, конечно, не узнал, но что-то в облике её, сквозь приметы времени брезжило давними молодыми чертами. Безжалостное время «сбило фокус», и теперь почти невозможно было восстановить оригинал. Скорее всего, лет 25-30 тому назад я мог видеть её в окружении поэта. Может быть, мы вместе с ним заходили на минутку в какую-нибудь библиотеку, музей, книжный магазин, да мало ли куда ещё, и он перекинулся с нею парой слов, обменялся необязательными новостями. И облик её вынужденно отпечатался где-то на задворках моей памяти.
Неожиданно лицо её приобрело жёсткое выражение, и она строгим заседательским тоном спросила:
- Если вы так хорошо знаете Чехова, то известно ли вам, что Чехов был евреем?..
В первые мгновения испытанного ошеломления я услыхал за своей спиной ехидный смешок и подумал, что, если успею обернуться, то, может быть, увижу растворяющиеся в пространстве зыбкие очертания знакомой фигуры. Выходит, чтобы ещё раз напомнить о себе, поэт и «устроил» мне эту встречу.
Спасибо, Леонидыч, не забуду! На следующий год, в десятилетие твоего ухода, мы все, конечно, соберёмся помянуть тебя. Вспомним свою общую, бесшабашную юность, почитаем по кругу твои стихи. И попытаемся решить, как же всё-таки назвать наше поколение. Ведь, невзирая на все передряги, внутренние и внешние политические катаклизмы мы всё-таки не потеряли друг друга. А это самое главное!
В былые годы столичные академические дамы успевали за неделю пребывания на конференции полюбоваться цветением экзотических растений, накупить редких фито-чаёв и прихватить настоящего южного загара. В этом году природа явно поскупилась. Но, уезжая, я видел, как туман недовольно отползал за яйлу, и солнце пока ещё несмело начинало осматривать подведомственную ему территорию. Видимо, весна в Ялте всё-таки будет.