kafka

1883-1924

images
Рисунки и портрет Франца Кафки использовать для оформления текста. Взяты из «Сети».

«В Чехии отмечают 125-летие со дня рождения Франца Кафки».
«В Германии отмечают 125-летие Франца Кафки».
«Европа отмечает 125-летие Франца Кафки». рЭтот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

 

… А что же мы? А что же я сам?.. Да ведь ещё почти сорок пять лет тому назад я!.. Впрочем, стоит всё по порядку. В январе 1964 случилось неслыханное - журнал «Иностранная литература» № 1 впервые напечатал Ф.Кафку! Того самого, который «Джойс-Пруст-Кафка», точнее, даже - «Джойспрусткафка». Т.е. часть того триединого жупела, которым долгие годы сервильное литературоведение пугало доверчивого советского читателя. Забегая вперёд, вспомним, что в перестроечном 1988 году известный германист Д.Затонский выступит со статьей с многозначным названием: «Хватит бояться Франца Кафку». Так что никакого преувеличения здесь нет. Придёт время, и, перестав «бояться» остальных, издадут Д.Джойса, переведут и издадут все романы эпопеи М.Пруста. Почему именно в «оттепельные», в общем-то постные годы эта троица попала в немилость - разговор особый. В начале 60-х гг. в любых статьях и обзорах творчество этой грешной триады традиционно характеризовалось самыми нелестными эпитетами, а доверчивый советский читатель обязан был всему этому безропотно верить на слово.
«Влияние творчества Джойса на бурж. лит-ру разных стран способствовало углублению в ней декадент. тенденций и привело мн. писателей в тупик алогизма», - писалось в «Краткой литературной энциклопедии», но проверить этот тезис было невозможно, т.к. ничего опубликованного на русском языке не существовало. А читатель и не подозревал, что в 20-30 годы этих «страшных» авторов почему-то публиковать не боялись. Тогда были опубликованы отрывки из романа «Улисс» и повесть «Дублинцы» Д.Джойса. Кроме публикации отдельных переводов, в 1934-38 гг. вышло собрание сочинений М.Пруста в 4-х тт. с предисловием самого А.Луначарского! На этом фоне Ф.Кафке уже тогда везло значительно меньше. Во-первых, никто не переводил его на русский язык. Во-вторых, в старой «Литературной энциклопедии» (Т. 5, М.: ИКА, 1931. Стлб. 165) он назван всего-навсего «представителем мелкобуржуазной интеллигенции эпохи империалистической войны». А в-третьих, в этой самой персональной статье даже перевран год его смерти.
В знаменитую публикацию «Иностранки» 1964-го г. вошли новеллы: «В исправительной колонии», «Превращение» и несколько миниатюр, и тот номер журнала мгновенно стал библиографической редкостью. Через год-два, получив разрешение, начнут переводить и публиковать опального автора и другие издания. Но была ещё одна публикация, о которой не подозревают самые искушённые библиографы и историки литературы.
В журнале «Бригантина» (№ 2, январь 1964, с. 63-67), практически одновременно с «Иностранной литературой», были опубликованы миниатюры Ф.Кафки «Пассажиры» и «Ночью». Выпускался этот журнал в Крыму членами «Объединения Интеллектуальных Анахоретов», тиражом в… один экземпляр! И был, естественно, рукописным. Главным редактором журнала был автор этих строк, художественным редактором - его брат, а заместителем редактора - их общий друг.
Всем нам тогда в сумме был 51 год! И наш нежный возраст выдавал себя хотя бы тем, что в логотипе на титульном листе бригантина нарисована… с тремя мачтами. О бригантине мы знали из стихов Павла Когана, а воочию никогда её не видели и не подозревали, что «бригантина» - судно двухмачтовое, с прямым парусным вооружением на грот-мачте и косым - на бизани.
Но то, что мы, семнадцатилетние отроки, не прошли мимо опального и по-прежнему «опасного» автора, характеризовало нас с положительной стороны. С нами, как говорится, «можно было идти в разведку». Тем более что очень скоро выяснилось, что игра в литературу не так безмятежна, как может показаться сегодня. И для того, чтобы в те годы заниматься литературными мистификациями, нужно было иметь достаточный запас мужества или, хотя бы, отчаяния. Впрочем, об этом мы не думали или думали в последнюю очередь.
Сегодня «общий друг» является одним из ведущих журналистов Крыма. «Брат», отслужив двадцать лет в ракетных шахтах, торгует на Тишинском рынке запчастями от давно списанных советских ракетных комплексов, а для души рисует маслом пейзажи московских окрестностей. Автор этих строк - занимается приятными воспоминаниями о давно прошедших временах, являясь, так сказать, любителем биографического плюсквамперфекта. Даст Бог, как-нибудь удастся вспомнить поподробнее и об «Объединении Интеллектуальных Анахоретов»… Но сегодня речь о другом, более важном - нужно достойно отметить 125-летие Франца Кафки. Весь цивилизованный мир уже успел протрезветь после юбилея, а мы, как водится, немного запоздали. Хотя в своё время кичливо заявляли: «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью!». …Итак, в следующем 1965 году в издательстве «Прогресс» вышел знаменитый «чёрный» шестисотстраничный томик Ф.Кафки «Роман. Новеллы. Притчи». Это был второй акт невиданного события. Что случилось тогда со всеведающим и всемогущим Главлитом, трудно сказать. Сегодня, когда сочинения Ф.Кафки выпущены и 2-х, и в 3-х, и даже в 4-х томах, и при желании их можно приобрести в любом большом книжном магазине, нынешнему любителю литературы подобные факты могут показаться праздной и докучной мелочёвкой.
Однако за сорок лет я не встречал никого, кто бы тот знаменитый томик купил в магазине! Книгу за бешеные деньги можно было достать только у спекулянтов, или, что проще, нарушив восьмую заповедь, - вульгарно выкралась из библиотеки. Впрочем, говорят, встречались люди, которые клятвенно уверяли, что видели людей, которые видели эту книгу в книжном ларьке… обкома партии! Но это было равнозначно тому, чтобы видеть её во сне, потому что даже в том легендарном ларьке, да и в немногих библиотеках книга простояла недолго. После печальных событий «пражской весны» 1968 года, скорее всего, по распоряжению всё того же недреманного Главлита, книга была изъята. Францу Кафке не повезло опять. Кто же он такой, этот невезучий австро-венгерский писатель?.. На какой карте следует искать его родину?..
Австро-Венгерская монархия просуществовала ровно полвека: с ноября 1867 г. по октябрь 1918 г. Монархия, со столицами в Вене и Будапеште, объединяла более двадцати административно-государственных единиц, в которых проживало около 53 миллионов человек! После России это было второе по величине государственное образование в Европе.
Обидна и несправедлива была традиция советской историографии именовать Австро-Венгрию «тюрьмой народов», «лоскутной монархией» («империей»), «больным динозавром». Между тем в этой «тюрьме» работало полтора десятка университетов и почти столько же юридических академий, около десяти высших технических и торговых учебных заведений, несчётное количество гимназий и прочих школ!
Разве мыслимо представить себе культуру Европы без имен музыкантов Ф.Зуппе, А.Брукнера, И.Штрауса, К.Миллёкера, Г.Малера, А.Шёнберга, И.Кальмана, А.Веберна?..
Без писателей А.Шницлера, Г.Майринка, Г.Гофмансталя, Р.-М.Рильке, Р.Музиля, С.Цвейга, Я.Гашека, Ф.Кафки, Э.Э.Киша, Г.Броха, К.Чапека?..
Без художников Г.Климта, Б.Кубишты, А.Мухи, О.Кокошки, А.Кубина?..
Европейский художественный стиль модерн («югендштиль», «ар нуво», «бель эпок»…) был бы безвозвратно обеднён при отсутствии венского «Сецессиона». Да что там вспоминать великие имена и факты, если только благодаря австрийскому «бидермаейеру» вся цивилизованная Европа уже полтора века и на работе, и в кафе, и в гостях, и на даче, и у себя дома восседает на «венских стульях»… Этот знаменитый венский стул демонстративно сбрасывали с Эйфелевой башни, и он, в отличие от иных мебельных образцов, остался цел и невредим!
Хороша «тюрьма народов», в которой среди «заключённых» числились З.Фрейд, А.Адлер, К.Г. Юнг!.. В «казематах» которой распевались куплеты из оперетт И.Кальмана и И.Штрауса. Кто не помнит уморительные куплеты Бони?.. Не «Бонни и Клайда» из бандитского фильма А.Пенна, а безобидного простака Бони из знаменитой кальмановской «Сильвы». А Генрих Айзенштайн из «Летучей мыши», который сам пришёл садиться в тюрьму? А тюрьма, по утверждению пьяного смотрителя Фроша, в это время «ходуном ходила», потому что её раскачивают заключённые.
Но «тюрьму народов» раскачивали совсем иные силы.
Кроме двух официальных столиц, Вены и Будапешта, была ещё сугубо «провинциальная» Прага и совсем уж Богом забытые «столицы» с окраин имперской ойкумены - Сараево, Триест, Брегенц и прочие Лемберги. И в каждой из них - зрели свои националистические, полулегальные или вообще тайные организации: анархисты всех мастей, «младочехи», «чёрная рука», «Млода Босна», «москофилы» и т.п. Центробежные силы не всегда и не обязательно оформлялись организационно. Существовавшее напряжение реализовывалось порой непредсказуемо и в самых неожиданных местах.
Например, жил-был в Праге еврейский писатель Оскар Баум. На беду родители отдали его в немецкую школу. После занятий на улице, как водится, случались традиционные коллективные драки с учениками соседних чешских школ. Во время одной такой драки, получив неудачный удар по лицу, Оскар Баум потерял зрение. Его увечье стало печальным символом националистической неразберихи: в Праге еврей потерял зрение как немец, которым он никогда не был и каковым сами немцы его никогда не считали.
И на сам?м городе, и на б?льшей части его обитателей несмываемой печатью лежало клеймо провинциальной маргинальности. Кафка, еврей по рождению, не мог быть своим для чехов-христиан. Не был он своим и для ортодоксальных иудеев. «Что у меня общего с евреями? У меня даже с самим собой мало общего, и я должен бы совсем тихо, довольный тем, что могу дышать, забиться в какой-нибудь угол», - писал он в своём дневнике.
Был он чужим и для чешских интеллектуалов, т.к. говорил и писал по-немецки. Но, хоть и говоривший по-немецки, в глазах этнических немцев он всё равно оставался евреем. Как уроженец Богемии, он не мог считаться и «полноценным» австрийцем. Как служащий по страхованию рабочих, он не вполне относился к буржуазии. Но как сын бюргера не был он и рабочим, хотя занимался их страхованием от несчастных случаев. На службе его мысли были заняты писательством. Но идентифицировать себя полностью с писательством он не мог, т.к. на нём лежала обязанность содержать семью и незамужних сестёр. Эта дилемма тяжёлым рефлексом ляжет на сюжет новеллы «Превращение», в которой Грегор Замза, даже превратившись в мерзкое насекомое, будет всё порываться встать и отправиться на работу по своим коммивояжёрским обязанностям, чтобы не расстроить отца и, упаси Господи, хозяин не лишил его места.
Даже в собственной семье он постоянно чувствовал себя изгоем: «я живу в своей семье более чужим, чем самый чужой», - писал он к отцу Фелиции Бауэр, с которой был дважды (!) помолвлен. Но, как гоголевский Подколесин, он дважды бежал из-под венца с Фелицией, ещё раз бежал от Юлии Вохрыцек. Не сложились у него отношения ни с Миленой Есенской, ни с Дорой Димант, ни с Гретой Блох. Остров, на котором Робинзон провёл двадцать восемь лет, временами казался ему землёй обетованной, потому что именно и только там можно было «до бесчувствия предаться одиночеству».
Перефразируя знаменитого героя «Записок из подполья» Ф. Достоевского, Кафка мог сказать, что имеет «несчастье обитать в Праге, самом отвлечённом и умышленном городе на всём земном шаре».
Где ещё, в каком городе банкиры занимаются сочинительством? Только в Праге! Прежде, чем стать писателем, Густав Майринк закончил Торговую академию и основал удачливое предприятие «Майер и Моргенштерн». Эту же академию закончил Я. Гашек и на первых порах работал банковским служащим.
Удивительное дело, самые яркие писатели Австро-Венгрии, Г.Майринк, Ф.Кафка, Я.Гашек, К.Чапек, оказавшие огромное влияние на европейскую литературу, жили практически в одно время, ходили по одним улицам, но как будто и не подозревали о существовании друг друга. И только поодиночке мечтали вырваться куда-нибудь подальше из этого «умышленного города». Р.-М.Рильке бежал в Берлин, Ф.Верфель в Вену, Я.Гашек сознательно пошёл на фронт. Пытался сделать это же и Кафка, но у него ничего не получилось, потому что со всей безысходной очевидностью он понимал причину своей неудачи: «Моя жизнь с её однообразными до мельчайших подробностей днями похожа на наказание, при котором ученик в зависимости от своей вины должен десять раз, сто раз или ещё больше написать фразу, самим повторением превращённую в бессмыслицу, только у меня речь идёт о наказании - «столько раз, сколько выдержишь», - запишет он в своём дневнике. И там же в января 1914 г. появится ещё одна запись, до основания потрясающая заключённым в ней безысходно-трагическим детерминизмом: «Почему чукчи не покидают свой ужасный край, в любом месте они жили бы лучше по сравнению с их нынешней жизнью и их нынешними желаниями. Но они не могут: всё, что возможно, происходит; возможно лишь то, что происходит».
Ничего нельзя было изменить в своей судьбе, и уж тем более, в судьбе окружающего мира. То, чему суждено было случиться, не могло не случиться. Так что силы, раскачивающие имперский корабль Австро-Венгрии, в сумме своей были достаточно серьёзными. И потому летом 1914 года в никому дотоле не известном городке Сараево прозвучат выстрелы, эхо от которых сотрясёт весь мир.
С младых ногтей всегда по-человечески было жаль наследника Франца Фердинанда и его безвинную беременную жену. Тем более что он убеждённо говорил: «Я никогда не поведу войну против России. Я пожертвую всем, чтобы этого избежать, потому что война между Австрией и Россией закончилась бы или свержением Романовых, или свержением Габсбургов, или, может быть, свержением обеих династий».
Он пожертвовал самым ценным - своей жизнью и жизнью своей жены и нерождённого ребёнка. Но и этой тройной жертвы оказалось недостаточно. Бомба террориста Неделько Габриновича, не задев эрц-герцога, ранила осколками два десятка человек из толпы и двух офицеров свиты! Второй террорист гимназист Гаврило Принцип, слышавший взрыв, полагал, что дело сделано, и решил на радостях купить в магазине круассан. А в эти самые минуты наследник ехал в больницу, чтобы проведать раненых.
Поражённый террорист, увидев сквозь витрину магазина автомобиль с невредимым наследником, отшвырнул покупку, выскочил из магазина и в упор разрядил револьвер в шею эрцгерцога и в живот беременной Софии. Через несколько часов супружеская чета скончалась…
Сколько печальных совпадений между покушением 1 марта 1881 года в России и убийством в Сараево. Как чётко порой рифмуются в историческом пространстве некоторые события! Распад Австро-Венгерской империи начался с династического убийства, с убийства ещё не рождённого и потому тысячу раз невинного ребёнка. Гибель Российской империи юридически оформилась ритуальным, так же династическим, убийством. Причём, опять жизнь невинных детей была бестрепетной рукой убийц положена на алтарь «светлого будущего».
Два револьверных выстрела в Сараево обошлись человечеству в 20 миллионов человеческих жизней. В благополучной дотоле Австро-Венгрии вместо традиционного токайского польются реки крови, вместо опереточных вальсов и куплетов зазвучат похоронные марши. А по законам «нежной» «лоскутной империи» террористов нельзя было даже казнить, т.к. они не достигли совершеннолетия. Они получат по 20 лет тюрьмы, и главный исполнитель умрёт в её стенах от костного туберкулёза в 1918 году.
По большому счёту, без выстрелов Г.Принципа не было бы «исторического» залпа «Авроры», не было бы и кровавой бойни в подвале ипатьевского дома в Екатеринбурге. Предостережение Франца Фердинанда полностью сбылось - рухнули, к чьему-то тайному удовлетворению, три великих европейских христианских империи! Карта мира неузнаваемо изменилась. И даже сегодня, в начале третьего тысячелетия, обломки этих христианских империй не дают спокойно существовать некоторым влиятельным радетелям и доброхотам по обеим сторонам океана.
Потрясающе значимым символом становится ошибка Кафки в самом начале романа «Америка»: Карл Россман, впервые приезжающий в Америку, видит в Нью-Йоркском порту статую Свободы не с факелом, а с… мечом в руке!
Удивительно, что задолго до всех этих событий безвестный пражский чиновник Ф.Кафка 1 июля 1912 года сделал в своём дневнике запись, от которой веет безысходной провидческой тоской: «Фотография празднования трехсотлетия Романовых в Ярославле на Волге. Царь, царевны угрюмо стоят на солнце, лишь одна из них, хрупкая, немолодая, вялая, опирающаяся на зонтик, смотрит прямо перед собой. Наследник престола на руках огромного, с непокрытой головой, казака». А ровно за три недели до покушения в Сараево в том же дневнике он описал… поражение австрийской армии и предсказал вступление в город российских войск. Русская тема, невзирая не «непатриотичность», т.к. уже началась война, станет постоянной на страницах его дневника. Когда на улицах организовывались патриотические шествия и сквозь окна то и дело слышалось: «Да здравствует наш любимый император!», в его дневнике появится пространная запись, по сути дела, самостоятельная вставная новелла «Воспоминание о дороге на Кальду», действие которой совершенно неожиданно проходит «на узкоколейке в глубине России». И русские имена, Герцена, Кропоткина, Гоголя, Толстого, Горького, а чаще всего - Достоевского, станут терпеливыми компаньонами в его вселенском одиночестве. Если на лестницах домов, где обитали герои Достоевского, пахло кошками, кухмистерскими и застарелыми помоями, то на лестницах Кафки явственно «пахло Достоевским». И хотя Кафка никогда не бывал в России, дневниковая запись от 14 февраля 1915 года свидетельствует о том, что ему очень хорошо была понятна и близка ментальность русского человека: «Безграничная притягательная сила России. Лучше, чем тройка Гоголя, её выражает картина великой необозримой реки с желтоватой водой, повсюду стремящей свои волны, волны не очень высокие. Пустынная растрёпанная степь вдоль берегов, поникшая трава».
Ярким ассоциативным продолжением этого наблюдения станет его замечание, высказанное позже в разговоре с Г. Яноухом:
- Вы не верите в дальнейшее развертывание русской революции? - спросил Яноух.
- Чем шире разливается половодье, тем более мелкой и мутной становится вода. Революция испаряется, и остаётся только ил новый бюрократии. Оковы измученного человечества сделаны из канцелярской бумаги.
А что такое «канцелярская бумага», ему было прекрасно известно. В разговоре с тем же Яноухом он прозорливо назовёт большевизм «религиозным делом» и новой «религией». Эти мысли в те дни, видимо, не отпускали его, и в разговоре с тем же собеседником он ещё раз уточнит: «Война, революция в России и беды всего мира представляются мне половодьем зла. Это наводнение. Война открыла шлюзы хаоса».
Как будто в помощь и на радость будущим внимательным исследователям провидение порой изо всех сил старается внести нарочитую симметрию, на первый взгляд, в необязательно схожие факты. К примеру, как удивительно симметрично рифмуются в своих самых важных элементах биографии двух, наверное, самых знаменитых чешских писателей - Ф.Кафки и Я.Гашека. Как будто самой судьбой им обоим было предназначено стать беспристрастными свидетелями и летописцами крушения империи.
Они оба родились в Праге в один год (и умерли почти одновременно). Кафка стажировался в адвокатской конторе и специализировался на страховании производственных травм. Гашек окончил коммерческое училище и поначалу работал в банковской конторе. На первый взгляд, кандидатуры самые что ни на есть подходящие для того, чтобы скрупулёзно, безэмоционально составить объективный свидетельский хронограф эпохи. И как блистательно, но как абсолютно по-разному справились они со своей задачей!
Йозеф Швейк, знаменитый герой Гашека, своим гомерическим комикованием извратил и брутально высмеял все святыни, все знаковые эмблемы и символы империи: самодержавие, патриотизм, верноподданность, армию, религию, государственные институты, прошлое и настоящее монархии. Аршином псевдоидиота он поверил ценности «прекрасной эпохи», и все они сплошь оказались дутыми муляжами. В точном соответствии с формулой Маркса о сущности древнегреческой культуры («Человечество, смеясь, расставалось со своим прошлым») Гашек заставлял своих читателей, смеясь, без сожаления прощаться с «прекрасной эпохой».
По-иному решил свою задачу Кафка. Кем-то из философов было сказано: «Небытие небытия есть бытие». Но в случае с Ф.Кафкой справедлива и оправдана парадоксальная инверсия: «Бытие бытия есть небытие». И это становится возможно потому, что оно предстаёт перед нами как недо-бытие, как-бы-бытие, бытие-как-сон. И тогда начинаешь понимать строки из дневника Кафки: «Возможно, моя бессонница лишь своего рода страх перед визитёром, которому я задолжал свою жизнь».
Если в первом его романе «Америка» главный герой носит полное имя - «Карл Россман», то в «Процессе» имя героя «усыхает» до - «Йозеф К.». А в последнем его творении, в романе «Замок», от имени героя остаётся только неизменяемая, как константа, единственная литера - «К.».
Человек, обречённый на существование в подобном безбытийном континууме, на наших глазах из субъекта превратился в одушевлённую, ходячую функцию, в «человека без свойств».* И для него зло не обязательно персонифицируется в привычные объекты или в легко декодируемые символы. Оно, как правило, анонимно, безлико и аморфно, как это бывает в докучном кошмаре, но от этого не делается менее страшным.
------------------------------------------------------------------------------
* Между прочим, роман с таким названием написан Р.Музилем именно в Австро-Венгрии!

 

«Какой чудовищный мир теснится в моей голове, - запишет Кафка в дневнике 21 июня 1912 года. - Но как мне освободиться от него и освободить его, не разорвав. И всё же лучше тысячу раз разорвать, чем хранить или похоронить его в себе. Для того я и живу на свете, это мне совершенно ясно». И ровно через месяц, день в день: «Не могу спать. Одни сновидения, никакого сна…».
А жизнь, то ли издеваясь, то ли подшучивая, подбрасывает ему ситуации, от которых веет чьей-то (не человеческой это точно!) издевательской ухмылкой. 27 января 1922 г. портье в гостинице внимательно перепишет в книгу регистрации данные его паспорта, потом ещё раз переспросит фамилию. Но внизу, в холле, на доске, напротив номера его комнаты мелом будет написано: «Йозеф К.»!.
«Просветить мне их или самому у них просветиться?», - восклицает он, прекрасно понимая, что и то, и другое бесполезно. Он и сам пока не знает, что роман «Процесс» будет опубликован только в 1925 году, т.е. уже после его смерти. Но прекрасно помнит, что начинается он словами: «Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К., потому что, не сделав ничего дурного, он попал под арест». А заканчивается: «Но уже на его горло легли руки первого господина, а второй вонзил ему нож глубоко в сердце и повернул его дважды (…) «Как собака», - сказал он так, как будто этому позору суждено было пережить его».
Внимательно вчитываясь в роман, начинаешь понимать причину резкого неприятия и отторжения его творчества советскими функционерами. Удивительным образом Кафка сумел предугадать и предсказать арестную практику советских карательных органов («кто-то, по-видимому, оклеветал»). Ему удалось удивительно точно передать психологию недавнего функционера, который неожиданно для самого себя попал в шестерёнки карательной машины. «Неужто вы думаете, что ваш огромный, страшный процесс закончится скорее, если вы станете спорить с нами, с вашей охраной, о всяких документах, об ордерах на арест?», - спрашивает его один из охранников. И если вспомнить политические процессы в Советском Союзе 30-х гг., то придётся признать, что роман Кафки не жуткая фантасмагория, родившаяся в больной голове писателя-«модерниста», а чуть ли не документальное описание практики советского судопроизводства.
«Как всё подстерегает меня!» - с ужасом запишет он в дневнике. А самым главным, ни на минуту не отпускающим кошмаром его жизни стал для него его собственный отец. В мировой эпистолярно-исповедальной литературе его «Письмо к отцу» станет самым беспощадным приговором окружающему миру. Для чего создан и обречён существовать этот мир, если два самых близких человека в нём не могут найти общего языка, а самым главным чувством, объединяющим отца и сына, станет страх?.. - Я приговариваю тебя к казни - казни водой, - скажет Георгу Бендеману его отец.
Он даже не повысит голоса - в предложении нет восклицательного знака. Но, не осмеливаясь противоречить отцу, герой новеллы «Приговор» безропотно взберётся на мост и спрыгнет в воду.
Полностью «письмо» было опубликовано только в 1952 году, и, конечно, не могло быть известно З.Фрейду, когда тот разрабатывал свою теорию «эдипова комплекса».
В случае с Ф.Кафкой демонстрация эдипова комплекса происходила не на античном просцениуме, не на котурнах и в античных тогах, а в тривиальных до пошлости сюртуках и манишках, в комнатах, обставленных по традициям бидермайера. И сопровождали эту трагедию не звуки златострунных античных кифар, а топот и визг опереточного канкана. Но существо конфликта от этого не менялось! Из ран героев тёк не символистский «клюквенный сок», а настоящая дымящаяся кровь! И потому «Письмо к отцу» Ф.Кафки стало ярчайшим доказательством правоты великого венского психиатра.
На фоне минувшего «золотого века» европейской литуратуры, на сторонний незаинтересованно-равнодушный взгляд, всё творчество Ф.Кафки может восприниматься как скучноватая апология тривиальности. Если даже и так, но что делать, если, в первую очередь, безнадёжно тривиальна твоя собственная жизнь, но другой, взамен, никто тебе не предложит.
Трудно представить себе гипотетического заинтересованного читателя, для которого писал Кафка. По существу он понимал, что пишет для самого себя, и потому на исходе жизни просил душеприказчика Макса Брода после своей смерти всё написанное уничтожить. Но тот ослушался и воли писателя не выполнил. Но даже по тому немногому, что было опубликовано при жизни, Кафки, его заметили и оценили самые разные писатели, такие как Б.Брехт, Ф.Верфель, Г.Гессе, А.Дёблин, Т.Манн, Р.Музиль. В некоторых источниках можно даже найти утверждение, что в 1915 году ему была присуждена престижная литературная премия Т.Фонтане. На самом деле премию в этом году получил писатель Карл Штернхайм. Но денежное её содержание (800 марок) он передал Кафке.
В письме к отцу Фелиции Бауэр Кафка писал: «…если я от литературы когда-нибудь откажусь, то просто перестану жить». В те годы немецкие националисты пели песню, созданную ещё во времена борьбы с Наполеоном, и в ней, между прочим, было: «У немцев есть Бог, который велит ковать железо». Всю свою короткую жизнь Кафка отдал служению литературе, и «ковал» не железо, а собственную душу.
В его «Дневнике» есть одно безадресное тёмное и потому не поддающееся толкованию замечание: «Пользуясь литературой как синонимом упрёка, делают такое сильное языковое сокращение, что это постепенно влечёт за собой - возможно, с самого начала так и было задумано - и сокращение мысли, которое искажает истинную перспективу и заставляет самый упрёк падать далеко от цели и в стороне от неё».
«Упрёк» Франца Кафки до цели долетел, потому что насилия над своей мыслью он никогда не совершал и за служение литературе заплатил самой высокой ценой - своей жизнью. Отдадим ему должное за это!
В конце ещё пока мирного 1913 года он перечитывал «Братьев Карамазовых» и после эпизода разговора Ивана с чёртом сделал в своём «Дневнике» короткую запись: «Громовый вопль восторга серафимов».
Всякий неравнодушный читатель, который добирался до финальных страниц романа Достоевского, конечно же не мог пропустить эти страницы, когда чёрт, потрясённый лицезрением крестных страданий, чуть было не примкнул к хору херувимов и серафимов и не крикнул вместе со всеми: «Осанна!». Он ведь, по ироническому замечанию Достоевского, был «очень чувствителен и художественно восприимчив». Впрочем, не более чем автор, фантазия которого вызвала его к жизни. Честное слово, как бы вы не были заняты в данную минуту, отложите всё и перечитайте главу «Братьев Карамазовых» (Часть 4. Кн. XI, глава IX. «Чёрт. Кошмар Ивана Фёдоровича»), чтобы ещё раз убедиться в гениальности Фёдора Михайловича и в пророческой миссии его австро-венгерского адепта. Кафка по достоинству оценил художественную честность Достоевского - чёрта удержал «здравый смысл», и он «пропустил мгновение» и не включился в «громовый вопль восторга серафимов».
Божественная симметрия сохранилась неколебимой, художественный мир не нарушился и остался пребывать в равновесии. И в нём осталось место даже таким «неудобным» художникам как Ф.Достоевский и Ф.Кафка. «Осанна» им всем!