ВЕСЁЛОЕ ИМЯ - КОНСТАНТЫ ИЛЬДЕФОНС ГАЛЧИНСКИЙ

55 лет тому назад, 6 декабря, после третьего инфаркта его сердце остановилось. Один из самых ярких польских поэтов ХХ века не успел даже переступить полувековой рубеж.
Он не вписывался ни в какое литературное направление, не входил ни в какую школу. Он сам был целой школой и в одном лице совмещал поэта и драматурга, прозаика и мистификатора, сатирика и абсурдиста… Высокая лирика в его стихах волшебным образом сливалась с гротеском, а сатира безошибочно точно попадала в цель. В чём-то он очень был похож на нашего Даниила Хармса. Так же, как и Хармс, он придумал себе экзотическое имя «Ильдефонс», фотографировался в цилиндре, любил розыгрыши, мисти-фикации, и задолго до С.Беккета и Э.Ионеско придумал свой абсурдистский «Театрик зелёного гуся». Его шутки, реплики из «театрика» и даже просто названия его стихотворений тут же становились городским интеллигенстким фольклором и служили своеобразными паролями, по которым в разговоре сразу можно было узнать «своего»: «Зелёная Наталья - серебряный Константы», «Заворожённые дрожки», «пудра де Пурлимпимпим»… Его имя в любом журнале сразу же поднима-ло тираж, и редакторы ходили за ним следом, выклянчивая материал для очередного номера. Он честно писал о своём «символе веры»:

 

А публика - тот главный суд,
Чего, увы, понять не могут дурни.
Желает шутовства, так будь как шут,
Ну а котурнов, стань же на котурны.
И ничего мы с этим не попишем:
Мы для неё кроим и шьём и пишем.

 

Так мог сказать храбрый и честный портняжка. Он всегда иг-рал на публику, но никогда не опускался до заигрывания с ней. А публике со времён Средних веков всегда были по душе городские площадные фокусники, престидижитаторы, жонглёры и акробаты.
В послевоенной Польше он чувствовал себя неуютно. За ним тянулся шлейф подозрительности: до войны он, не особенно задумываясь о последствиях, сотрудничал в «реакционном» журнальчике «Просто з моста», а всю войну провёл в немецком плену.
Тоталитарные системы всегда тотально серьёзны и подозрительны. Беззаботно, без официальной команды и повода, смеющийся человек по определению подозрителен. И потому «шарлатан, обманщик, бретёр, / любивший сигары, алкоголь и болотных цапель, / авантюрист, буффон, / алхимик волшебных капель», как он сам себя называл, вынужден был, насилуя свой талант, сочинять стихи о Ленине, Сталине и социализме. Именно в эти годы жизнелюбивый и весёлый человек, он то и дело в своих стихах обращался к теме смерти: «Смерть интеллигента» (1947), «Смерть в кафе» (1948), «Смерть Андерсена» (1949), «На смерть Галаса» (1949).
Впрочем, мы помним, как загнанные в глухой угол и силой поставленные на колени, вынуждены были сгибаться и многие настоящие русские литераторы: О.Мандельштам, вымучивая свой талант, сочинял «Оду» Сталину, М.Булгаков написал о «вожде» пьесу «Батум». А тот же Даниил Хармс, придумывающий абсурдистские «анекдоты» про Пушкина, ради заработка, пытался написать о нём «серьёзный» очерк.
Но в эти же глухие годы Галчинский создал потрясающую своей ренессансной мощью поэму «Ниобея» (1951), которая поставила его в один ряд с самыми выдающимися европейскими поэтами Нового времени.
Пик повторного интереса к его творчеству выпал на «оттепельные» для всех соцстран 60-е годы. И после его смерти читатели платили ему своей искренней любовью. В 1964 году на верфи в г.Щецине был спущен корабль, по инициативе самих докеров названный его именем. После войны такой чести в Польше не удостаивался ни одни поэт!
Впервые на русском языке он был издан в 1962 год, в издательстве... «Детская литература»! Впрочем, эта деталь важна лишь для библиографов. Его переводили лучшие советские поэты: Д.Самойлов, Б.Слуцкий, В.Корнилов, М.Петровых, Л.Мартынов, М.Светлов. Благодаря К.И.Галчинскому, в 1967 году в советскую литературу, как бы «нелегально», проникло и имя И.Бродского: в сборнике, изданном «Художественной литературой», четыре стихотворения были даны в переводе будущего Нобелевского лауреата. Поэма «Конец света» была опубликована в Польше в 1930 году, а на русском языке (в пер.А.Гелескула) увидела свет только через 70 лет! Познакомившись с переводом столичного мэтра, я вспомнил, что сам переводил эту поэму ещё в начале 70-х гг., зная прекрасно, что тогда о публикации её и речи быть не могло. Просто посчастливилось в книжном магазине «Дружба» (были тогда такие магазины!) приобрести изданные в Польше, «на языке оригинала», томики стихов Л.Стаффа и К.И.Галчинского. И я тогда не устоял перед соблазном попробовать себя в деле перевода, прекрасно понимая, практическую бесперспективность этих штудий. Более того, мне удалось увлечь своим энтузиазмом и друзей-поэтов. Прекрасно помню, как по сделанному мной подстрочнику стихотворение Галчинского «Powrot do Eurydyki» («Возвращение к Эвридике»), на спор, переводили ныне, к сожалению, ушедшие из жизни Ю.Макеев и С.Новиков. Корю себя за то, что до сих пор никак не могу отыскать в своём архиве их варианты.
Сегодня с благодарностью вспоминаю, что первые мои переводы стихов К.-И.Галчинского и Леопольда Стаффа были опубликованы в журнале 1-й Севастопольской гимназии «Зелёная лампа»! А поэма К.-И.Галчинского «Перед зажжением ёлки» - в газете «Литературный Крым». И вот теперь (почти через 30 лет!) дерзаю предложить строгому читателю свой вариант перевода поэмы «Конец света». Не знаю, как давно перевёл поэму А.Гелескул, но, сравнив наши варианты, я провинциальной застенчивости не испытал. Мой перевод местами в чём-то даже точнее. Впрочем, читатель может сделать собственные выводы.

 

Ясновельможному пану Тадеушу Кубальскому,*
а также новопреставившимся тетушкам моим:
Питониссе, Рамоне, Орфоэпии, Леноре, Евразии,
Цицинии, Атараксии, Республике, Ерусалимии,
Антропозоотератологии, Трамплине – ураганом во цвете лет
на улицах Болоньи унесённым – посвящает безутешный

АВТОР.

Apparebit perentina
Dies magna Domini
Fur obscura velut noete
Improvisos occupans. **
Латинская песенка
 
В Болонской Академии
магистр Пандафиланда,
берет сдвигая с темени,
сказал: «Коллеги, надо
нам, не теряя времени,
всем вместе разобраться:
Я вычислил, что скоро -
час или два в запасе -
погибнуть должен город
со всей вселенской массой».
 
При этих страшных словах
поднялся синьор Маркони,
светлейшая голова
во всей Больнье,
и произнёс: «Ареопаг***
мужей, мудрейших в мире,
такое мог ляпнуть дурак,
ясно, как дважды два – четыре!
* Отдельное издание поэмы было осуществлено
при финансовой поддержке Т.Кубальского.
** День гнева Господнего/ Настигает нас, грешных,
/ Яко тать в нощи,/ Из тьмы кромешной (лат.).
*** Ареопаг (греч.) – высший орган судебной
и политической власти в античных Афинах.
 
И я скажу как ректор,
а не мифический «Некто»,
что ваше, Пандафиланда, рвение
заслуживает лучшего применения.
Выдвинуть подобные аргументы
могут только сумасшедшие интеллигенты».
 
Скандал разразился в зале:
«Вон с кафедры, шарлатан! -
ученые с места кричали.-
Хотел нас ввести в обман,
шизофреники вроде мы,
лунатики и юродивые,
микроцефалы!
Ты поступаешь хитро,
позора ставя клейма».
Прогрохотав пюпитрами,
ушли, как в нашем польском сейме.

Столы остались чёрные,
а на стене - распятие,
и в гулком зале сгорбленный,
раздавленный апатией,
астроном.

А голова трещала.
Он выпил анальгина,
но показалось мало
и вновь таблетку вынул.
Как виноватый отрок,
ходил неслышной тенью,
ворчал: «Ну что ж, посмотрим…»
И на белёных стенах
чертил цифры и знаки,
логарифмы и зодиаки.
Стоя молча минутами,
головоломки распутывал.

 

Потом начертал в блокноте,
прежде взглянув на часы,
фигуру - итог работе,
похожую на весы.
А потом, опершись на ладони,
долго смотрел в окно
на красивый ковёр зелёный
Болоньи.
Становилось темно.

 

Далеко в золотом берете
школяр играл на кларнете.
Это было летом.
Стоп!

 

Когда наступило время
вечерний чай подавать,
у ректора, вражьего семени,
лопнули все зеркала.
Разбились они у рантьеров,
обойщиков, пенсионеров.
Разлетелись буквально у всех.
Аванс наказанья за грех.
Потеха! Герольд Мальвенто
понять ничего не может:
глядят на него из зеркала
две перекошенных рожи.

 

Тогда, в тот ужасный вечер,
из костёлов исчезли свечи,
испугавшись судьбы зеркал.
Бог свидетель, что я не лгал.
«Где святых фигурки раскрашенные?», -
прихожане друг друга спрашивали.
Унеслись в эмпиреи вместе.
Нет святых на положенном месте!

 

«Внезапно изменилось сновиденье».*

 

СНОВИДЕНЬЕ НАЧИНАЕТСЯ

 

Кошки, бабочки, деревья,
страхом согнанные в круг,
закружились в танце вдруг,
кровь не видя на каменьях.
Уж на что болонский ректор
непростой был человек,
и его вдруг страх поверг
в плачь, как школьника инспектор.
Ужас припечатан к лицам,
крик стоит: «Конец Болонье!».
Слыша это, шеф полиции
прискакал, и следом - кони.
Чтобы успокоить нервы
и прибавить всем ума,
палкой бьют карабинеры,
но увы! Вопит толпа:
«Помоги, избави, Боже!».
А зеваки смотрят с крыш.
Полицейским Бог поможет -
не пропустят даже мышь.
Тут же в толпе флагелланты**
* Аллюзия на строку из «Сна» Д.Г.Байрона
в переводе А.Мицкевича.
** Флагеллант (лат. - бичующийся) – фанатик-аскет,
производивший во время праздничных религиозных
шествий публичное самобичевание.

 

демонстрируют мазохистские таланты.
До всего происходящего им нет дела –
они умервщляют своё тело.

 

Говорят, что Римский Папа
(тсс!) искал, куда бы драпать,
говорят, Собор Вселенский
сидит, белее лилий рейнских.
Выходит, прав болонский шарлатан –
хороший урок нам Господом дан.

 

Лишь беспечные студенты
не прониклись ощущением момента:
в кабаках сидели, лихи,
подружкам писали акростихи.
А те, опрокинув кубок
и улыбаясь стыдливо-порочно,
целовали поэтов в губы
у всех на глазах, нарочно.
«Вот так нравы! Рушится мир,
а тут неприкрытое распутство.
Среди чумы устроили пир,
мужеложство и рукоблудство».
А канальи пили коньяк,
и не было им печали,
пели, что сразу подхватывал всяк,
и на гитарах бренчали:
«Evviva Bologna,
Citta delle Belle donna!»*

* Да здравствует Болонья, город хорошеньких женщин! (лат.)

Пауза, ибо соглядатаи умерли от зависти.

 

Когда начиналась вселенская мука,
неразумная и шальная,
не обращая внимания,
работал Джованни Лукко.
Не скучно было дабы,
пел и строгал гробы:
«Строгаю гробик мой, строгаю, словно сдаю на разряд экзамен
. В него положу тебя, дорогая,
панна с огненными волосами».
А когда петь желанье угасло,
стал пирог макать в масло.
И ел понемногу с чувством,
что делал с большим искусством.
А потом, политик старый,
на нос надев очков пару,
Связав дужку с ушком,
а дужки - друг с дружкой.
А потом - занятье для рук -
взял маленький чубук
И стал пальцем водить по газете:
«Поглядим, что творится на свете».
Но устал, замкнул мастерскую,
вспомнив, что не отдал Морфею дани.
«О конце света пойду потоскую…».
Спи спокойно, Лукко Джованни.

 

А в больнице не спали,
лежали в каждой палате
на пружинных кроватях -
больные.
Только кричали, стонали,
кашляли и проклинали:
«Где доктор? Нам доктор нужен!
Где уборщицы-дуры,
плевательницы и процедуры?
Нам с каждым часов хуже!
Мы хотим не загибаться,
а красиво одеваться,
иметь ложу в бельэтаже,
а не корсеты и бандажи.
Протестуем!».
Но всё тише стонали,
и к ночи в больничной зале
все тихо поумирали,
и воцарился покой.
И тогда сквозь дверную щель
протиснулся Астральный Зверь,
все лекарства перемешал и съел.
И сновиденье кончилось.

 

На площади центральной
базарные торговки
оплакивали Землю,
всегда трепаться ловки:
- Вы видели?
- Не видела.
- Но слышно там и тут
какие-то там идолы
ужасные идут.
- Шу-шу!
- Шу-шу!
- Говорили ж, не пройдет и года…
- И прямо от прихода
- Шло, шло,
- Шло, шло.
- Что?
- В газетах так и прописано.
- Не вижу, в глазах темно.
- О!
- Qui
- Pro
- Quo*
* Qui pro quo (лат.) – дословно «одно вместо другого».
Путаница, неразбериха. Здесь может быть в значении – кто о чём.
- Десница Божья косит…
- Что, что?
- Что, что?
- А Космос…
- Бедный Космoсик.

Стемнело. И померанцевый
месяц уставился в реки.
Деревья устроили танцы,
как на протезах калеки.
И речки струятся молча,
ничто их покой не нарушит.
А месяц выпрыгнуть хочет
и свеситься с веток грушей.

Но пророчество исполнется.
Полнолуние отменяется.
И волна тут ничем не поможет,
зря других пускай не тревожит.
Что народ… Сам король бессилен.
С каждым часов всё хуже,
страх растекается лужей.
Тучи по небу, тучи
вяло и грузно мчатся.
Природы гнев неминучий
жаждет с людьми рассчитаться.
К городу всё ближе,
к земле всё ниже.
Подбирается, мерзкий, мрачный,
выбирает момент поудачней.
У Святого Михаила
колокольня зазвонила.
А внизу Болонья лежит
и напуганная дрожит.

Банкир завещанье пишет -
разграбят под шумок фармазоны -
оставайтесь, как церковные мыши,
сумасшедшие и масоны.
Предчувствуя скорый парад,
Князь Тьмы приготовил штандарт.

От А до Я оправдывается предсказание.
Уже оправдалось, скажу заранее.
По дворцовой зеркальной зале
король бегает, потрясённый
(ему обо всем уже сказали),
и обрывает провода у телефона:
Алло
Алло
Алло
Это ты, это ты, Геновефа?
Это я, это я, Антонио!
Ошибка! 405!
Это погребальная контора?
Ах, пан, я ошибся опять!
Между прочим, я зять прокурора!
Вечером бери коней, и закатим пир!
Почта Пиноккио. Дюжина 15 лир.
Алло
Это канцелярия короля?
Ну, скажи, пупсик, ты любишь меня?
Идиоты!
Отрывают короля от работы.
Из канцелярии военного министра говорят,
сэр, бурлит пролетариат:
Питонисса
Рамона
Орфоэпия
Ленора
Евразия
Титиния
Атараксия
Республика
Ерусалимия
Антропозоотератология
Трамплина!

ПРОЛЕТАРИАТ

Войска уже высланы в город,
на место прибудут скоро.
Флейта-пикколо,
как дрозд пиликала,
Барабаны не устали рыкать:
- Космос, космос, горреммыка!
А сзади, не мешая колонне,
тоже по направлению к Болонье,
шёл, носатый, с задумчивым рыльцем,
попутчик горбатый по прозвищу Мыльце.
Метёлкой огромной из веточек ивы
дорогу за войском он чистил ретиво
и бормотал себе тихо под нос:
- Тоже мне, выдумали какой-то Косм?с.
Ногами все горазды пылить,
но прежде - порядок должен быть.
И над той дорогой,
и над тем - с метёлкой
голубь-недотрога
пролетал сторонкой.
Ещё выше - месяц
крыши серебрил.
Погибать, так вместе,
если свет не мил.
Уже к окраинам города
от тучи тень подбиралась.
На улицу выставив бороду
и на окно опираясь,
магистр усмехнулся даже:
- Хорош пролетарский пейзажик!

Поддерживали мнение это
все городские поэты:
- Шикарный подарок Музе -
сонет «Трамвайщик и мусор».
Тут же писать садились,
а потом читали идиллии:
- Хоть всей Вселенной скверно
и пролетариату, наверное,
веселись, кто может!

И детишки, как прежде резвятся,
но уже где-то гром гремит,
но уже где-то тучи злятся,
громко хлопает ветер дверьми.
Не помогут уже проклятья,
и бессильна «Porca madonna!»,*
* Грязное итальянское проклятие.

уже можно сказать, не глядя, -
рухнет мир, как дом из картона.
И мир рушился.
Но ещё на Болонских улицах -
толпа муравьиной кучей,
кудахчет, как в бурю курицы,
как поступить бы лучше.

Разговоры пустые! Ничего не добиться.
В день последний разумнее просто смириться.
Ураган опрокинет
театры и арки,
церкви, склепы, святыни
и слонов в зоопарке.
Полетят вверх ногами кадры в кино.
ураган не разбирает. Ему всё равно.
Джованни всё спал, а ветер
разворотил голубятню,
и ангельский голубь с отметиной
Исчез. Чтоб было понятней,
Вспомним Ноя и его шаланду
И другие библейские бредни.
А чёртов Пандафиланда
Всё пялился в окна и бредил.

И когда все планеты разом
сошли с привычных колец,
решили единогласно:
демонстрация или конец!

Все хотели принять участие:
старики и мальцы неумелые,
чёрные, жёлтые и белые,
парламентские ораторы,
чревовещатели, престидижитаторы,
дьяволы и Ангелы.
А ещё клоуны белолицые,
а ещё стукачи из полиции,
ксёндзы и раввины,
делегатки от прекрасной половины,
а впереди, похода во главе,
ехал ректор на чёрной свинье.
В костюме Адама
шли эксгибиционисты,
транспаранты несли социалисты,
а коммунисты -
динамит.
Не обошлось без анархистов
с машинами адскими под мышкой
и масонов с кельмой и книжкой,
и детей
с венками из листьев.
Закоренелые роялисты
пели: «Evvivа il Re!».*
За ними - неопаписты,
кто был немного ре-
волюционер и Маркса за,
те «штурмовали небеса»
и пели: «Evviva bandiera rossa!».**
Эй,эй!

* «Да здравствует король!» ( итал.)
** «Да здравствует красное знамя!» (итал.) –
гимн итальянских партизан.

Все в любви и согласии
маршировали в общей массе.
Шли митинги, доклады, вече,
куклукскланы, массовки, речи,
Пули дум-дум,
шли резолюции и протесты,
революции и манифесты.

ТОЛПА
В самом конце похода
шли объединители народов -
Интернационалы.
I, II, III,
IV, V и VI,
и VII !!!
Явилась радуга,
избавленье света
запоздалое.
Когда стали приветствовать это,
когда, как дети, оставленные без обеда,
испугались,
окаменели,
и из миллиардов глоток вырвался крик:
«НЕ ХО-ТИМ КОН-ЦА СВЕ-ТА!».
назло всем сделалось это.
Sic!*

* Так! (лат.) – знак согласия или подтверждения.

Начался вселенский канкан,
разлетелась в куски атмос-
фера. Прав был Святой Иоанн,
изгнанный незаконно на Патмос.
Солнце погасло, только и ви-
дели, исчезло в космической дали.
Звёзды падали с неба, как фи-
ги, а евреи их продавали.

Средь анархии этой луну
ожидала такая же участь.
Я решил в вине утонуть,
чтоб себя и других не мучать.*

* Аллюзия на английского лорда, выбравшего для себя
такой вид казни – утопление в бочке с мальвазией.

Прыгнул в дубовую бочку,
поставив брыгзами точку.
Окунулся, сталь бульбы пускать.
Пропади все! Туды вашу мать!
Вся вселенская мерзость,
да вдобавок хмельное вино
окупили с лихвой эту мерзость.
Я стал мёртв или пьян. Всё равно.

«Кончилось зрелище, достойное гранда», –
только и подумал тогда Пандафиланда.
Улеглась наконец эта паника,
и мир, как ладья без кормила,
корпусом жутким «Титаника»
затонул в пучинах эфира.

В НЕБЕСАХ Я ВСЁ ЭТО СЛЫХАЛ.
МЕЖДУ ПРОЧИМ, ТАМ ЕСТЬ ТЕЛЕФОН.
А ПОТОМ ПРОСТО ТАК ЗАПИСАЛ.
СЛУГА БОЖИЙ И ВАШ – ИЛЬДЕФОНС.
Finis.
Перевод осуществлён по изданию: K.I.Galczynski. WYBOR POEZJI. Opracowala Marta Wyka. Wydanie II, uzupelnione. («Biblioteka Narodowa». Seria I. №189. Wrozlaw-Warszawa-Krakow). Krakow. Zaklad Narodowy im. Ossolinskich. 1970.