Об одной особенности номинации чеховских персонажей
(к постановке проблемы)

Кто не помнит тривиально знаменитого чеховского условия:
«Нельзя ставить на сцене заряженное ружьё, если никто не имеет в виду выстрелить из него. Нельзя обещать.»? (А.С.Лазареву-Грузинскому.1 ноября 1889г.)
Ещё раньше, летом того же года, в беседе с И.Я.Гурляндом, он говорил об этом же, правда, оружие было выбрано другое:
«Если вы в первом акте повесили на сцену пистолет, то в последнем он должен выстрелить. Иначе - не вешайте его».

 

Так или иначе, этому чеховскому «закону», этому, так сказать, «ружью», уже больше ста лет. В 1990 г. в России отметили столетие создания С.И.Мосиным его знаменитой «трехлинейки». Между тем, этого чеховского «юбилея» никто не заметил, хотя «на прокат» это «ружьё» брали практически все, кто только занимался вопросами драматургии, и из упоминавших его литературоведов можно было бы составить не одно крупное воинское подразделение. Впору и памятник поставить «от благодарных чеховедов», как поставили в Ленинграде памятник «чижику-пыжику» и Носу майора Ковалева. С таким же успехом можно было бы воздвигнуть во дворе Литинститута монумент «стёклышку от разбитой бутылки», зайчиком от которого уже более века (с 1886 г.) мозолят глаза всем начинающим литераторам. А благодарные современные литераторы привычно делают эти «стёклышки» или частью иронических аллюзий, как например, в романе В.Пелевина «Жизнь насекомых»:
«Деревья, закрывавшие небо, скоро кончились, и из кустов на Митю задумчиво глянул позеленевший бюст Чехова, возле которого блестели под лунным светом осколки разбитой водочной бутылки».
Или, напротив, превращают в душу раздирающую деталь, как в стихотворении рано ушедшего из жизни поэта Игоря Алексеева:
Там на кладбище тишь. Шевелятся кусты,
И мерцает пустая бутылка.
Только каждую ночь кто-то ложит цветы,
Кто-то ложит цветы на могилку
В обоих случаях – налицо обертоны деградации предметной детали, (вещного символа) очень характерные для поэтики самого Чехова: пистолет - ружьё, стёклышко - горлышко (рассказ «Волк», пьеса «Чайка») - осколки разбитой водочной бутылки.
Для русского человека, даже не читавшего Чехова, звенья этих «цепочек» принципиально, сущностно не взаимозаменяемы! Это для какого-нибудь европейца всё едино - разбитая бутылка из-под сельтерской или разбитый водочный штоф. Как говорили герои И.Горбунова: «ядро - особь статья, а бонба - особь статья».
Однако речь дальше пойдёт о другом «ружье», другом «законе», который Чехов нигде и никогда не декларировал, но неукоснительно соблюдал всю свою творческую жизнь, пожалуй, с ещё большей последовательностью, чем первый. Речь пойдёт об одной, кажется, никем ещё не отмеченной особенности номинации чеховских героев. Однажды, в пору первого ялтинского сближения, он говорил тогда совсем ещё молодому Куприну:
«Зачем это писать (...), что кто-то сел на подводную лодку и поехал к Северному полюсу искать какого-то примирения с людьми, а в это время его возлюбленная с драматическим воплем бросается с колокольни? Всё это неправда, и в действительности этого не бывает. Надо писать просто: о том, что Пётр Семенович женился на Марье Ивановне. Вот и всё».
На первый взгляд, он так и писал. Кто из его героев мог трагически сокрушаться, подобно капитану Лебядкину:
«...я, может быть, желал бы называться Эрнестом, а между тем принуждён носить грубое имя Игната, - почему это, как вы думаете? Я желал бы называться князем Монбаром, а между тем я только Лебядкин, от лебедя, - почему это?».
Или в тех же «Бесах»:
«Разве можно жить с фамилией Фердыщенко?».
Подумаешь, Фердыщенко! А можно ли жить с фамилией Ять, Очумелов, Пришибеев, Симеонов-Пищик? Перелистайте записные книжки Чехова, и чего только не найдете в отвалах творческой породы: «провизор Проптер», «фамилия еврея Чепчик», «еврей Перчик», «гг. Груш и Полкатыцкий», «Шапчерыгин, Цамбизебульский, Свинчутка, Чембураклия», «Карл Кремертартарлау»…
Всегда интересно читать писательские записные книжки, где среди прочих заметок собраны курьёзные или просто удачно придуманные имена и фамилии. Но вот что примечательно - среди прочих заготовок подобного рода у Чехова тут и там встречаются вдруг:
«Педагогу: его местоимению Ив.Ив.Груздеву», «Многоуважаемейший Ив.Ив.!», «весело, жизнерадостно: честь имею представить, Ив.Ив. Изгоев, любовник моей жены». В этом ряду примеров запись: «выслать Ив.Ив.Иванову книг. У него есть «Хмурые люди» может также показаться сочинённой, хотя в данном случае это имя реального человека, историка литературы и автора статей о самом Чехове.
Но нет, неслучайны эти записи! Он и Короленко когда-то говорил:
«Я действительно пишу и непременно напишу драму (...) – «Иван Иванович Иванов»... Понимаете? Ивановых тысячи... обыкновеннейший человек, совсем не герой... И это именно очень трудно...».
«Иван Иванович Иванов» - драма... Не «Гёц фон Берлихинген», не «Эрнани», не «Эмилия Галоти»...
Всякий чёрт Иван Иваныч. Иванов, как грибов поганых. Про них не драмы, а раёшные скоморошины сочиняют:
Иван Иваныч Иванов
С утра ходит без штанов.
Иванов Иван Иваныч
Надевает штаны на ночь.
Неслучайно и то, что подсознательно ощущаемая, метафизическая неполноценность этого номинативного сращения закрепилась даже в воровской речи ещё со времен ГУЛАГа:
«ИВАН-ИВАНОВИЧ. Иван-иваныч - кличка фраера иногда учтивая, иногда насмешливая. (...) «С тобой как с иван-иванычем, а ты...» - выражение, обычно предшествующее агрессии.
(...) фан-фаныч - презрительная кличка фраеров, плохо приспо-собленных к тюремно-лагерной жизни.(...) Кличка фан-фаныч чаще всего применяется к заносчивому фраеру».
«... на фене времен ГУЛАГа «Фан-фаныч» - презрительная кличка зеков, плохо приспособленных к лагерной жизни - в основном из интеллигенции; иронически искажённое «Иван Иванович».
Справедливости ради стоит отметить интересный лингвистический факт: в словарях современного воровского языка зафиксировано уже иное значение этого имени. Теперь «Иван Иваныч» - или «прокурор», или «солидный, с положением фраер», или просто «важный, представительный» человек.
Сходный по значению вариант закреплён и в студенческом фольклоре:
Иван Иваныч живёт в коммунизме,
Он всё имеет - от «Волги» до клизмы.
Знаменательный пример можно отыскать и у самого Чехова в его «Дяде Ване»:
Елена Андреевна. Ничего, Иван Иваныч, мы и холодной выпьем.
Телегин. Виноват-с… Не Иван Иваныч, а Илья Ильич-с…Илья Ильич Телегин, или, как некоторые зовут меня по причине моего рябого лица, Вафля.
Обе эти номинативные пары демонстративно автором уравнены.
Со времён древних было известно, что «nomina sunt omina». Поэтому процедура имянаречения была в высшей степени важна и значительна, и дающий имя приобретал безграничную власть над тем, кого нарекал. Не случайно, что Господь, сделав, так сказать, всю черновую работу, самый последний, самый важный акт передоверил Адаму:
«Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привёл их к человеку, чтобы видеть, как он назовёт их, и чтобы, как назовёт человек всякую душу живую, так и было имя ей. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным, и всем зверям полевым...» (Быт 2:19-20).
В психологии творчества накоплена масса примеров того, как был важен, как порой мучительно трудно давался авторам простой, на первый взгляд, акт называния своих героев.
П.Флоренский напоминает, как умолял Г.Флобер Э.Золя уступить ему имена Бювара и Пекюше. Ревнивый, как мавр, А.Куприн, мгновенно простил поздно вернувшуюся домой жену, как только услыхал, что в компании, где она была, находился человек по фамилии Ромашов. Без этой фамилии его «Поединок» никак не складывался.
Не случайно стереотипной стилистической фигурой многих агиографий было: «По имени и житие».
Впрочем, некоторые исследователи, тяготеющие к рационалистической и структуралистской традиции и поэтому весьма авторитетные в наши дни, утверждают обратное: «Имя собственное (...) прикрепляется к денотату в виде ярлыка, ничем с ним по сути не связано, в отличие от нарицательных имен, которыми обозначают предмет, описывая его характерные признаки. Классический пример Б.Рассела, демонстрирующий отсутствие значения у имен, гласит: если собаку зовут Фидо, то это не значит, что есть такое свойство «фидоизм», которое присуще всем собакам. Именно этот «фидоизм», «собачность», и являлся бы значением имени».
Как будто предвидя этот нигилистический экстремизм современных исследователей, А.Ф.Лосев ещё в начале 20-х гг. с эмоциональностью, очень редкой для серьёзных учёных, писал:
«Если слово не действительно и имя не реально, не есть фактор самой действительности, наконец, не есть сама социальная (в широчайшем смысле этого понятия) действительность, тогда существует только тьма и безумие, и копошатся в этой тьме только такие же тёмные и безумные, глухонемые чудовища. Однако мир не таков». А в эти же годы, работая над книгой «Имена», П.Флоренский, в унисон Лосеву, писал так же эмоционально и страстно:
«...почему, доверяясь чуткости художника вообще и вверяя ему для переделки свой глаз, который видит, и свой ум, который мыслит, - почему мы могли бы вдруг сделаться подозрительными в отношении самих имен, около которых и, скажем прямо, - из которых выкристаллизовывается в художественном творчестве эта новая категория мировосприятия и миропонимания. Непостижимо, по какому праву, на каком основании мы позволили бы себе усомниться во внутренней правде того, на средоточной необходимости чего особенно настаивает зоркий и чуткий исследователь действительности. Признав частности, как можно отвергать главное? (...) объявление всех литературных имён вообще - имени как такового - произвольными и случайными, субъективно придумываемыми и условными знаками типов и художественных образов, было бы вопиющим непониманием художественного творчества. Кто вникал, как зачинаются и рождаются художественные образы и каково внутреннее отношение к ним художника, тому ясно, что объявить имена случайными кличками, а не средоточными ядрами самих образов, - всё равно, что обвинить в субъективности и случайности всю словесность, как таковую, по самому роду её».
Сегодня, к концу ХХ века, накоплен огромный статистический материал, данные которого свидетельствуют, что не так все просто с «фидоизмом» Б.Рассела. К примеру, английский терапевт Т.Уэстон выяснил, что пациенты, чьи имена начинаются с букв последней трети алфавита, почему-то втрое чаще болеют сердечно-сосудистыми заболеваниями.
Чикагские исследователи обнаружили, что люди с забавными и странными именами вчетверо больше остальных предрасположены психическим заболеваниям. Отечественные криминалисты собрали впечатляющую статистику зависимости состава и тяжести преступления от имени преступника.
«...В местах лишения свободы находится значительная часть людей с нетрадиционными именами. Очевидно, такие граждане чаще вступают в конфликт с обществом». И если лингвист о людях, имеющих необычные имена, говорит:
«Мы изучали семьи, дети в которых названы необычно, и убедились: желание родителей иметь необычного, не похожего на других ребёнка, проявляется и в тактике семейного воспитания - здесь чаще, чем в других семьях, ребёнку внушают, что он не такой, как все, в нём формируется сознание своей исключительности, а заодно и желание быть всегда на виду»,
то криминалист в этой же ситуации склонен выделять иные аспекты:
«...если человеку, совершенно заурядному, с весьма ограниченными возможностями, достанется имя блестящего и удачливого героя, он начнёт тянуться именно к этому уровню жизненного успеха, его возможности вступят в конфликт с притязаниями, и тогда драма неизбежна».
Впечатляющий эмпирический материал, собранный Ю. Арабовым, свидетельствует о том, как сущностно важна для человека,- иногда смертельно опасна, иногда, напротив, благодатна, - смена имени.
Другое дело, что со всей этой массой фактов современные ис-следователи ещё не в состоянии управиться. Выявив закономерности, подыскав аналогии, каждый пытается найти свой путь и способ интерпретации значений имен. И тут сразу обнаруживается такая неразбериха, такое разнообразие подходов (часто взаимоисключающих и плохо согласующихся), что всякий, считающий себя серьёзным, исследователь благоразумно предпочтёт отойти в сторону. Потому что тут тебе и интуитивные характеристики, и астронумерологические, и символические, и семантико-фонетические, и использующие цветовую трансформацию звуков, и попытки обосновать значение имени с точки зрения частотно-волнового характера звуков его составляющих. Причём, автор последней методики обезоруживает своей наивной решительностью и убежденностью в приоритете именно его методики:
«Тот факт, что имя, данное человеку при рождении, определяет его характер и даже судьбу, не вызывает сомнения. Другое дело, что и в ХХ веке это явление покрыто вуалью мистики, в то время как объяснение ему найти несложно».
Не будем обольщаться доступностью каждого из методов. Наша задача скромнее. Призовём ещё раз на помощь П.Флоренского:
«Имя - онтологически первое, а носитель его, хотя бы и святой, - второе; самому Господу, ещё не зачавшемуся на земле, было предуготовано от вечности имя, принесённое Ангелом. Тем более - люди. «Достойно имени пожил еси... Георгий», воспевается Святому. Он, значит, ублажается за соответствие жизни своей своему имени, и, значит, имя признается онтологически честнейшим».
Впечатляющим примером имянаречения может быть начало романа М.Горького «Жизнь Клима Самгина», и всё это эпическое повествование - более чем весомое подтверждение приведённого выше наблюдения:
«Иван Акимович Самгин любил оригинальное; поэтому, когда жена родила второго сына, Самгин, сидя у постели роженицы, стал убеждать её:
- Знаешь что, Вера, дадим ему какое-нибудь редкое имя? Надоели эти бесчисленные Иваны, Василии... А? (...)
- Вы утомляете Веру пустяками,- строго заметила, пеленая новорождённого, Мария Романовна, акушёрка».
Иван Акимович не считал это «пустяками» и, вспомнив Христофора, Кирика, Вукола, Никодима, Самсона, Леонида, Нестора, Антипу, выбрал наконец для сына имя Клим. Впрочем, много ли оригинален оказался он, если вспомнить, что в истории церкви было 14 пап и два анти-папы с именем Климент, да ещё с десяток первохристианских и православных иерархов и подвижников?
Без сомнения, самым знаменитым случаем имянаречения в русской литературе может служить эпизод из гоголевской «Шинели». Есть смысл вспомнить этот хрестоматийный эпизод:
«Имя его было Акакий Акакиевич. Может быть, читателю оно покажется несколько странным и выисканным, но можно уверить, что его никак не искали, а что сами собой случились такие обстоятельства, что никак нельзя было дать другого имени, и это произошло именно вот как: родился Акакий Акакиевич против ночи, если только не изменяет память (подчеркнуто мной - Е.Н.), на 23 марта».
И тут начинается. Из двух десятков Акакиев, известных в истории христианской церкви, ни один не родился в этот день! А два самых близких по рождению, тем не менее, и близко не подходят, т.к. родились 4 и 9 марта. Так что, выходит, автору всё-таки «изменила память»? Однако на этот несообразности не кончаются. Во-первых, ни одно из имен, предложенных взамен, близко не подходит к дате рождения героя, во-вторых, и сами по себе они не могут соседствовать друг с другом в том сочетании, в каком их даёт Гоголь, потому что все выпадают на разные дни года:
«Родильнице предложили на выбор любое из трёх, какое она хочет выбрать: Моккия (13 мая, 3 июля), Соссия (21 апреля), или назвать ребёнка во имя мученика Хоздазата (17 апреля).
«Нет,- подумала покойница,- имена-то всё такие».
Чтобы угодить ей, развернули календарь на другом месте; вышли опять три имени: Трифилий (13 июня), Дула (15 июля) и Варахасий (28 марта)».
Ну, а далее, как известно, были: Варадат (22 февраля), Варух (28 сентября), Павсикахий (13 мая), Вахтисий (18 мая).
Выходит, автор лукавил изо всех сил, потому что все до единого имени оказались более чем «выисканными». И всё это было затеяно автором для того, чтобы оправдать и подчеркнуть важную многозначность имени его героя. Значение имени Акакий – «незлобивый», удвоено отчеством, а кроме того, из двух десятков Акакиев, известных христианской истории, - половина священно- и преподобномученики.
А если «по имени и житие», то тогда становится понятна настойчи-вость, с какой Гоголь сознательно допускал контаминацию, чтобы дать герою единственно возможное имя. И в соответствии с традицией, в итоге вполне уместно было бы повторить: «Достойно имени пожил еси Акакий!».
Попутно заметим, что тогда и отнюдь не случайно восприемником героя, получившего парное имя, окажется, по воле автора, «Иван Иванович Ерошкин, служивший столоначальником в сенате».
Прекрасным дополнением к этому могут послужить пример из «Сказок» Салтыкова-Щедрина. В сказках «Карась-идеалист», «Здравомысленный заяц», «Баран непомнящий» у него встречается «говорящее» имя Фофан. По В.Далю это «простак, простофиля, дурак, глупец». Но тогда, когда это необходимо автору, имя, а следовательно, и его значение, механически удваивается:
«А мужики между тем осмелились: видя, что человек очумел, глазами на свое добро хлопает, стали шутки шутить, стали Ловца Фофаном Фофанычем звать».
П.Мериме в новелле «Il vicolo di madama Lucrezia» ритуально оправдывался:
«Мне очень досадно, что приходится приводить такие варварские имена, но чудесные истории случаются только с людьми, имена которых трудно бывает произнести». В таком случае, наверное, справедливо и обратное: скучные имена - скучные люди - «Скучная история»…
«Пётр Семёнович женился на Марье Ивановне. Вот и всё»
Пётр Семёнович не отправится, очертя голову, на Северный полюс, а Марья Ивановна не бросится с колокольни. Она на неё просто не полезет.
Что-то неосязаемое, не поддающееся осмыслению гнездится в каждом из парных имен. Существует какая-то онтологическая общность, которая позволяет собрать вместе, казалось, совершенно разных (и во времени, и в пространстве, и характерологически несхожих) литературных героев. Вспомним их по алфавиту, особо не беспокоя периферию истории литературы:

Абрам Абрамович Венгерович (Чехов, «Безотцовщина»),
Адам Адамыч Вральман (Фонвизин «Недоросль»),
Акакий Акакиевич Башмачкин (Гоголь, «Шинель»),
Антон Антонович Загорецкий (Грибоедов, «Горе от ума»),
Антон Антонович Сквозник-Дмухановский (Гоголь, «Ревизор»),
Аполлон Аполлонович Аблеухов (А.Белый «Петербург»),
Балтазар Балтазарович Жевакин (Гоголь, «Женитьба»),
Борис Борисович Симеонов-Пищик (Чехов, «Вишнёвый сад»),
Василий Васильевич Бессеменов (Горький, «Мещане»),
Василий Васильевич Солёный (Чехов, «Три сестры»),
Вествест (Ф.Кафка, «Замок»)
Виктор Викторович (Эрдман, «Самоубийца»),
Гумберт Гумберт (В.Набоков, «Лолита»),
Дмитрий Дмитриевич Гуров (Чехов, «Дама с собачкой»),
Иван Иванович Широнкин (Эрдман, «Мандат»),
Илья Ильич Обломов (Гончаров, «Обломов»),
Ларион Ларионович Суржанский (Булгаков, «Дни Турбинных»),
Лука Лукич Хлопов (Гоголь, «Ревизор»),
Моисей Моисеевич (Чехов, «Степь»),
Максим Максимыч (Лермонтов, «Герой нашего времени»),
Пётр Петрович Лужин (Достоевский, «Преступление и наказание»),
Пётр Петрович Петух (Гоголь, «Мёртвые души»),
Пётр Петрович Пехтерев (Тургенев, «Завтрак у предводителя»),
Пифагор Пифагорович Чертокуцкий (Гоголь, «Коляска»),
Полиграф Полиграфович Шариков (Булгаков, «Собачье сердце»),
Семён Семёнович Подсекальников (Эрдман, «Самоубийца»),
Сергей Сергеевич Паратов (Островский, «Бесприданница»),
Сергей Сергеевич Скалозуб (Грибоедов, «Горе от ума»),
Тит Титыч Брусков (Островский, «В чужом пиру похмелье»),
Филипп Филиппович Преображенский (Булгаков, «Собачье серд- це»),
Фома Фомич Опискин (Достоевский, «Село Степанчиково...»).

И если булгаковские Артур Артурович - «тараканий царь» и Арчибальд Арчибальдович - администратор «Грибоедова» из-за своей эпизодической роли и не вписываются в этот синодик, то уж, во всяком случае, достойно его дополняют, не меняя общего качества, о котором говорилось выше. Древние по сходным случаям говорили: «…sed exception non impedit regulam» (…исключение правилу не мешает).
Но если это справедливо по отношению к главным героям или к персонажам, непосредственно к ним примыкающим, то сходную картину можно наблюдать у других авторов и на фигурантах стаффажа:
«Едва я успел сойти с Аничкина моста, смотрю, его превосхо-дительство Пётр Петрович идёт. (…) Пройдя ещё несколько шагов, встречаю его превосходительство Ивана Ивановича. (…) Ещё несколько шагов - навстречу его превосходительство Терентий Терентьевич». (М.Салтыков-Щедрин, «За рубежом»).
«А много празднующих-то? Ого! И Иван Иванович уж здесь? И Пётр Петрович? А Семён Семёныч? И Семён Семёныч?! Чёрт, вечно опоздаю». (В. Дорошевич, «В Татьянин день»).
Замечательным примером, подтверждающим выдвинутое выше предположение, может стать и небольшой по объёму «Театральный роман» М.Булгакова - в нём семь (!) персонажей, имеющих двойное имя: Иван Иванович Толстой-нумизмат, Пётр Петрович, Антон Антонович Княжевич, Филипп, Филиппович Тулумбасов, Арнольд Арнольдович, Альберт Альбертович Клинкер, Андрей Андреевич.
Кроме того, четыре персонажа примыкают к этому списку потому, что их имена, хотя и не парные, но, тем не менее, начинаются на одну букву, т.е. как бы чуть-чуть недореализовавшиеся в нужной парадигме: Анна Ануфриевна, Флавий Фиалков, Августа Авдеевна, Илья Иванович.
Но кроме всего этого, парадигма всё-таки реализуется в тексте ещё одним способом. М.Булгаков - художник, очень чуткий к языковым нюансировкам. И потому не случайно он заставляет взбалмошного и рассеянного Ивана Васильевича постоянно забывать имя героя (Леонтий Сергеевич). Всё бы ничего, со старика взятки гладки, но, ошибаясь, он раз за разом упорно называет героя чужим, и… парным именем: Леонтий Леонтьевич и Сергей Сергеевич!
Тот же самый механизм действует и в современном анекдоте:
«Иван Иванович свалил недостачу на Петра Петровича. Пётр Петрович - на Семён Семёныча. Семён Семёныч - на происки конкурентов. А на другой день все трое свалили в неизвестном направлении».
В приведённом выше списке значатся даже два иностранных имени. Замечательно то, что русский автор - В.Набоков сумел и иностранное имя уникально подчинить этому «закону» и встроить его в нужную «русскую» униформу: Гумберт Гумберт. И Ф.Кафка, который очень хорошо знал и любил Гоголя, Достоевского, подсознательно «подстроил» имя своего персонажа под «русскую» парадигму - Вествест.
Чаще других в этом списке встречается имя Гоголя. Но спешить с выводами пока не стоит. Во-первых, потому, что в списке значатся и пьесы и прозаические произведения, во-вторых, как мы уже убеждались, имена у Гоголя часто действительно «выисканные».
Откроем лучше том с пьесами Чехова и сразу же обнаружим - вот оно второе чеховское «ружьё»! Из восемнадцати драматических произведений Чехова только в трех (!), самых мелких («Татьяна Репина», «На большой дороге», «Медведь») нет ни одного персонажа с парным именем! Вряд ли простой психологической случайностью можно объяснить тот факт, что в афишке каждой (!) пьесы есть хоть одно подобное имя:
«Безотцовщина» - Иван Иванович Трилецкий, Абрам Абрамович Венгерови.
«Лебединая песня» («Калхас») - Василий Васильевич Светловидов.
«Иванов» (обе редакции - 1887,1889) - Михаил Михайлович Боркин.
«Предложение» - Степан Степанович Чубуков.
«Трагик поневоле» - Иван Иванович Толкачёв, Алексей Алексеевич Мурашкин.
«Свадьба» - Андрей Андреевич Нюнин.
«Леший» - Иван Иванович Орловский, Илья Ильич Дядин.
«Юбилей» - Андрей Андреевич Шипучин.
«Ночь перед судом» - Алексей Алексеевич Зайцев.
«Чайка» - Семен Семенович Медведенко».
«Дядя Ваня» - Илья Ильич Телегин.
«Три сестры» - Василий Васильевич Солёный.
«О вреде табака» - Иван Иванович Нюхин.
«Вишнёвый сад» - Борис Борисович Симеонов-Пищик.

Но часто ли в обыденной жизни можно встретить мужчин с парными именами? Какой процент от общего количества они занимают? Вот что удалось выяснить с помощью словарей и справочников:
Декабристы 4,9%
Певцы 5,6%
Военные 6,5%
Современники Пушкина 9,1%
Деятели революции 9,6%
Писатели 10,5%

Сравнить эту статистику с положением дела в сегодняшнем обществе не представляется возможным, т.к., по вполне понятным причинам, информация ЗАГСов закрыта для посторонних. Но, воспользовавшись недавно вышедшим справочником «Кто есть кто в Крыму», мы получили цифру, очень близкую к продемонстрированным выше,- 4,4%.

 

В статистическом отношении разброс вполне корректный: 4,4% - 10,5%. Но стоит просчитать имена только драматических персонажей у некоторых авторов, как статистика начинает давать сбой, и показатели «зашкаливают»:
Островский 12%
Гоголь 17,2%
Чехов 25 %

 

(В отношении Островского и Гоголя сравнение, конечно, достаточно условное, т.к. несопоставим общий объем написанного тем и другим). В примере с Чеховым статистика демонстрирует, что тут случай особый.
И это не случайность, не совпадение. Необъяснимый психологический механизм работает безотказно. Не примешь же в качестве объяснения тот факт биографии Чехова, что в первом классе гимназии он сидел за одной партой с Ефимом Ефимьевым.
А среди массы примеров то и дело попадаются такие, которые следует числить по разряду «профессионального кретинизма».
В 1886 г. Чехов напишет юмореску «Ночь перед судом», герой которой по имени не назван. В начале 1890-х гг. юмореска им переделывается в одноимённую сценку, и в афишке теперь можно прочесть: «Алексей Алексеевич Зайцев, проезжий». Герой автоматически получает парное имя, но в сценке оно не употреблено ни разу! Спрашивается, зачем в «Вишнёвом саде» помещику Симеонову-Пищику дано парное имя, Борис Борисович, если на протяжении 4-х актов никто ни разу к нему по имени не обращается? Вместо этого - опосредования и эвфемизмы: «Мой милый господин Пищик», «Guter Mensch, aber schlechter Musikant», «Лошадь вы этакая», «Был на свете такой, сякой... Симеонов-Пищик... царство ему небесное...».
Результатом действия того же, на первый взгляд, иррационального психологического стереотипа, можно объяснить наличие имени (опять двойного!) у героя монолога «О вреде курения». Зачем нам знать, что его зовут Иван Иванович Нюхин, если имя его по определению не может быть использовано, т.к. сценка эта монолог?
Не случайно, что общем ряду парных номинативных сочетаний,- а их у Чехова более 80-ти - на первом месте стоит именно это:

 

Иван 30,0%
Петр 9,6%
Андрей 7,2%
Федор, Алексей 4,8%
Василий, Михаил, Степан 3,6%
Илья, Николай, Семен, Сергей 2,4%

 

В «Словаре пословиц» В.И.Даля встретим: «Один Иван - должно, два Иван - можно. Три Иван - никак невозможно (сказал немец про Ивана Ивановича Иванова)». Но это «немец сказал». Давно известно, «что русскому хорошо, то немцу смерть». Поэтому раз за разом под пером Чехова по инерции возникают номинативные сочетания, невозможные сами по себе, т.к. состоят они из иноземных имён:
«Карл Карлович Фюнф» «Корреспондент»), «Густав Густавович Прехтель» («Интриги»), просто «Карл Карлович» («Новогодние великомученики»).
Невозможные в общежитии, эти парные имена, тем не менее, можно отыскать в репертуаре народной смеховой культуры. Так иронически могут именовать инородца: «Калмык - Иван Иванович, маханник, под собою кобылу съел». Однако чаще всего ирония русского фольклора направлена в адрес обрусевшего немца. В сборнике пословиц В.Даля встретим: «Немец Иван Иваныч, Адам Адамыч и пр.»
С.В.Оболенская, исследовавшая образ немца в русской культуре XVIII-XIX вв., в частности, в лубочных картинках, отмечала:
«И всё-таки и во второй половине XIX в. и в самом конце столетия в народной культуре немец остается главным образом фигурой комической».
На лубке «Воздушное путешествие. Вот как в трубу вылетают, кредиторов удивляю» немец Карл Карлыч уморительно увещевает банкротов:
«Ах, моя, моя Сергей Фоминишна, постой, куда твоя летит, твоей долж-на моей десяти тысяч. Ворочайся, ворочайся... Ой, моя не слушает, карауль, карауль... летает, моя деньга пропадает».
Когда впервые была опубликована «Степь», кто-то из читателей-евреев заметил в повести фактическую неточность. Не могло существовать в природе корчмаря-еврея по имени Моисей Моисеевич, потому что «по иудаистской традиции, нередко наблюдаемой и сегодня, ребенок никогда не называется именем живущего родственника, т.к. считается, что родственник умрёт, если ребенок заберёт его имя», - разъясняется в современной книге, посвящённой проблемам имянаречения....
Но это была не первая и не единственная ошибка молодого Чехова. Никто тогда не мог знать, что ещё раньше, ещё в юношеской «Безотцовщине» уже возник персонаж-еврей по имени Абрам Абрамович Венгерович.
В рассказе «Perpetuum mobile» появится «Яван Яванович Ежов». Таинственный психологический механизм продолжает работать без перебоев и дальше: в рассказе «Месть» герой будет грозить своему противнику: «Трррус! Купчишка! Презренный Кит Китыч! Трррус! Заяц толстопузый!».
И пусть это имя - не собственное его изобретение, а кличка, взятая напрокат у Островского, дела это не меняет, а напротив, ещё раз подчеркнёт неслучайность пристрастия Чехова к экзотическим парным именам. В его переписке можно встретить придуманные им имена: Типограф Типографович, Идеал Идеалович. Заканчивая 30 июля 1886 г. письмо к Н.А.Лейкину, он не забудет передать «Апель Апелевичу наше нижайшее..» и добавит несколько слов, которые неприлично цитировать, А этот Апель Апелевич - ни много ни мало... - пёс, потомство от которого Чехов хотел взять себе.
«Если сын Апеля не будет походить на своих родителей, то я его, конеч-но, не возьму. Мне нужна копия Апеля, а ублюдки и в Москве есть», - напишет он чуть позже. В знаменитой «Каштанке» Иван Иванычем будут звать гуся, а в рассказе «Гусиный разговор» степенный гусь-старичок получит имя Гусь Гусич. И в этом Чехов неожиданно оказывается в русле давней фольклорной традиции, по которой могут удваиваться не только человеческие имена в скоморошинах и детских стишках («Пётр Петрович пошёл погулять, поймал перепёлку, пошёл продавать, просил полтинник, получил подзатыльник»), но подобные примеры можно встретить и в сатирических сказках, где попадаются, во-первых, эвфемистические замещения названий предметов типа: Липан Липанович, Печь Печинск, Плетухан Плетуханович, Поршень Поршинск, Сковорода Сковородынск, Сума Сумынск. Во вторых, такие же эвфемистические замещения имён различных фольклорных персонажей-животных: Ворон Воронович, Гаган Гаганович, Гагатей Гагатеевич, Ёрш Ершович, Змей Змеевич, Кокот Кокотович, Кот Котонаевич, Кочет Кочетович, Курухан Куруханович, Орёл Орлович, Сокол Соколович. В-третьих, множество просто парных имен: Белян Белянин, Бухтан Бухтанович, Вихорь Вихоревич, Месяц Месяцевич.
(«Есть,- говорит,- у меня Гулеван, на лице у нево только онучи сушить, Харк Харкович, Солон Солоныч, и тот лучше тебя!»).
В ряду этих фольклорных примеров совершенно уникальным предстаёт пример с единственной в этом мужском ряду женщиной. Полученное ею парное, но мужское по форме, имя заставляет её действовать в полном соответствии с правилом «По имени и житие»:
«В некотором царстве, в некотором государстве жил-был Василий-поп. У него дочь Василиса Васильевна. Одевалась она в мужское платье, ездила верхом на лошади, стреляла из ружья и всё делала совсем не по-девичьи, так что очень немногие знали, что она - девушка, а думали, что она - мужчина, и звали её Василием Васильевичем, а больше потому, что Василиса Васильевна была охоча до водки; а это, знашь, девушкам совсем не к лицу».
Нелишне вспомнить и о том, что героиню Отечественной войны 1812 года старостиху Кожину так же звали Василисой.
Эта мифологическая номинативная парадигма регулярно, на протяжении всего творческого пути, реализовывается и у Чехова.
С особым удовольствием он перекрестит несимпатичного ему редактора журнала «Луч» Станислава Станиславовича Окрейца в «Юдофоба Юдофобовича» («Визитные карточки»). Годом позже в фельетоне «Модный эффект», говоря о пьесе реального Николая Николаевича Николаева, он так же автоматически употребит парные имена:
«Авторы хотят, чтобы вы видели в этих брандахлыстах не Петра Петровича, не Ивана Ивановича, а литератора, представителя печати, человека собирательного». Тремя годами позже, в рассказе «Учитель словесности», возникнет учитель географии Ипполит Ипполитович, тот самый, который даже в предсмертном бреду будет твердить «только то, что всем известно: «Волга впадает в Каспийское море... Лошади кушают овес и сено...». И этот герой будет переименован автором по тому же самому, уже знакомому принципу:
« - Что это ваш таинственный Митрополит Митрополитыч никуда не показывается? Пусть бы к нам пришёл».
Вряд ли возможно чётко и, главное, доказательно провести тот хронологический водораздел, преодолев который, в литературе стал всё чаще и чаще появляться герой, наделённый парным именем. Как мы выяснили, истоки этой традиции можно отыскать ещё в фольклоре. Межеумочность таких героев и подсознательно ощущаемая неполноценность, кажется, уже не может вызывать сомнения. К примеру, даже в сказке:
«Ворон поставил лестницу и полез со стариком. Ворон Воронович посадил его под крыло. Как старик заснул, они оба упали и убились». «Лиска заперла в бочку Кокота Кокотовича. «Ворон Воронович, поди ты в ступу, давай!» Ворона Вороновича в ступу заперла; Змея Змеевича в солому завертела и вынесла на улку. Корабли пришли. Лиска приказала в воду свезти всех их; казаки сейчас свезли в воду».
О том, что рассматриваемая особенность не была повсеместной и характерной для всех авторов, пишущих в одно примерно время, свидетельствует даже беглое сравнение. У романтиков с трудом отыскиваются считанные примеры, самый интересный из которых - Адам Адамович Гросшпринген (О.Сомов, «Матушка и сынок»).
У Ант.Погорельского («Монастырка») - единственный, но зато полный иронии полисемичный пример, в котором речь идет о погибшем... козле:
«Он жил у нас лет пятнадцать! Почти ровесник сыну моему, которого вы видели в лесу, ваше благородие! Он же ему и тёзка был: ведь и сына моего зовут Ваською! Да, правда, и меня зовут Василием...».
У Пушкина всего лишь трижды: «Гаврила Гаврилович Р.» («Метель»), «Пётр Петрович Курилкин» («Гробовщик»), да ещё «Иван Иванович Зурин» в «Капитанской дочке». Это что касается прозы. А если вспомнить других драматургов, много ли отыщется ещё впечатляющих примеров?
У А.Грибоедова: Сергей Сергеич Скалозуб, Антон Антоныч Загорецкий, да ещё внесценический Фома Фомич.
У Лермонтова примеров нет, у Л.Толстого нет. У А.Сухово-Кобылина: Касьян Касьянович Шило («Дело»), Сила Силыч Копылов, Крестьян Крестьянович Унмеглихкайт «Смерть Тарелкина»). У М.Горького: Василий Васильевич Бессеменов («Мещане»), Семён Семёнович Двоеточие («Дачники»). У Михаила Булгакова: Виктор Викторович Мышлаевский, Ларион Ларионович («Дни Турбиных»), Артур Артурович («Бег»).
Если же говорить о прозаиках, то конгениальным Чехову в этом отношении окажется, как это ни удивительно на первый взгляд, - Достоевский. Прохладное, если не сказать больше, отношение к нему Чехова общеизвестно. Из самых ярких высказываний по этому поводу достаточно вспомнить, пожалуй, только два. Из письма к А.Суворину:
«... Купил я в Вашем магазине Достоевского и теперь читаю. Хорошо, но очень уж длинно и нескромно. Много претензий». Значительно более позднее свидетельство В.Немировича-Данченко лишний раз подчеркивает неслучайный характер неприятия:
«Как-то он сказал мне, что не читал «Преступления и наказания» Достоевского.
- Берегу это удовольствие к сорока годам.
Я спросил, когда ему уже было за сорок.
- Да, прочёл, но большого впечатления не получил...».
Среди всей толпы поименованных, но всё равно безликих и аморфных второстепенных персонажей Достоевского, пожалуй, один только Фома Фомич Опискин выделяется «лица необщим выраженьем». Все прочие важно и степенно мельтешат на задних планах, имя им легион, а их дюжинность и одноликость не растворяется даже, казалось бы, конкретными характеристиками: «Пётр Петрович - амбициозный такой (...) и процент берёт пристойный, неотягчительный» («Бедные люди»).
«...как Фёдор-то Фёдорович без внимания книжку такую пропустили?» («Двойник»).
В департаменте у «Антона Антоновича Сеточкина» служат главные герои и «Двойника», и «Записок из подполья».
«Павел Павлович Гаганов» («Бесы») тем только и запомнится, что именно его будет таскать за нос Николай Ставрогин.
Что даёт читателю уведомление о том, что Александр Петрович Горянчиков, «автор» «Записок из Мёртвого дома», встретился впервые «в доме одного старинного, заслуженного и хлебосольного чиновника Ивана Иваныча Гвоздикова, у которого было пять дочерей, разных лет, подававших прекрасные надежды»?
Стилистически эта характеристика как будто скалькирована с гоголевского уточнения:
«...а по правую руку стоял кум, превосходнейший человек, Иван Иванович Ерошкин, служивший столоначальником в сенате, и кума, жена квартального офицера, женщина редких добродетелей, Арина Семеновна Белобрюшкова».
О неслучайности этого творческого механизма и у Достоевского свидетельствует эпизод из этого же «Мёртвого дома», в котором рассказано о бывшем офицере-кавказце Акиме Акимыче.
В.Шкловский называл его «отдалённым родственником Максима Максимыча и Белкина», но не заметил, что, благодаря прямой аллюзии, в родственники к герою Достоевского можно записать и грибоедовского Скалозуба:
«Благоговение к пуговке, к погончику, к петличке ещё с детства неотъемлемо напечатлелось в уме его в виде неоспоримой обязанности, а в сердце как образ последней степени красоты, до которой может достичь порядочный человек».
Прототипом этого героя был реальный офицер, попавший на каторгу за серьёзное должностное преступление: он самовольно приказал расстрелять «мирного» князя. Естественно, что, вводя его в свой художественный текст, Достоевский обязан был дать ему другое имя. И представляется совершенно закономерным, что, попав в триаду типов, два из которых уже имеют парное имя, реальный человек автоматически уравнивается с ними, как общим знаменателем, таким же парным именем: Максим Максимыч - Сергей Сергеич Скалозуб - Аким Акимыч. Психологическая закономерность осуществляется с непреложностью математического алгоритма. В выпущенной ещё в начале ХХ века книжечке «Власть имён» автор её С.Р.Минцлов писал:
«Всматриваясь в прошлое, поражаешься однородности характеров и свойств носителей одного и того же имени. Красная нить связывает их друг с другом на протяжении многих веков; неведомое, именуемое судьбой, как бы заготовило для каждого имени печать и налагает её на людей на всём пути исторической жизни народов». В случаях парности имён судьба, как бы стараясь перестраховаться, удваивает заложенные в имени качества. Только вот какие именно?..
Современные исследователи в данном случае никакой ощутимой помощи оказать не в состоянии. Что, к примеру, может дать следующий пассаж: «Ни в коем случае нельзя называть сына именем отца, например: Александр Александрович, Николай Николаевич и т.д. Это придаёт характеру ребёнка неустойчивость, повышенную эмоциональность, излишнюю раздражительность. Объясняется это тем, что ребёнок многое и так наследует от родителей, и хорошо, если лучшие качества, но чаще бывает наоборот. Повторение родительского имени способствует развитию негативных качеств».
Но почему именно негативные качества удваиваются, а не наоборот, выяснить не удаётся.
П.Флоренский писал по этому поводу:
«Если имя личное и имя отца весьма далеки друг от друга по своему характеру и потому вкус того и другого в личности может быть легко различаем, то с особенною ясностью тогда в некоторых случаях чувствуется окружающим внутренняя необходимость перевернуть имя и отчество и сделать из личного имени - отчество, а из отчества – имя».
В рассматриваемых нами случаях такой возможности нет изначально, и тем самым лишний раз подчёркивается жёсткая обречённость, запрограммированность носителя имени на один единственный и потому заранее ущербный вариант.
«...есть люди какие-то безотцовские, - писал далее П.Флоренский, - и во всём складе их чувствуется, что они рождены собственно только матерью, а отец участвовал тут как-то между прочим, не онтологически. В отношении таких людей, хотя бы и взрослых, даже известных, отчество если и прибавляется, то лишь внешне, из корректности, естественное же движение, даже у мало знакомых, называть их только по имени или по имени и фамилии. (...) Напротив, бывают люди, в которых лично индивидуальный момент настолько теряется в бытовом и родовом, что естественно именование их по одному только отчеству».
В качестве примера, в первом случае, П.Флоренский приводит имена Вяч. Иванова и Максимилиана Волошина. Из-за отсутствия примера во втором, вспомним чеховского «Ионыча».
Исходя из этого, парные имена как бы демонстрируют нам примеры попыток избывания своей мужской, отцовской «неполноценности», желание отца принимать участие в рождении «онтологически».
Этнографами в разное время и в разных примитивных народах зафиксирован интересный ритуал, сопровождающий рождение ребёнка: женщина, только что разрешившаяся от бремени, сгоняется со своего ложа, а её место занимает отец ребенка. Новорождённого кладут рядом с ним, и отец лежит, принимая поздравления родственников, не забывая при этом стонать и всем своим видом показывая, как нелегко далась ему эта процедура.

Современные исследователи, как правило, решительны и без-апелляционны в своих рекомендациях. Их советы однозначны и конкретны:
«... чтобы лучше узнать человека, следует заглянуть ещё в его отчество и при этом отрицательные качества отчества удвоить». Объяснения, почему нужно удваивать именно «отрицательные качества», опять-таки не приводится.
И если один автор утверждает:
«Минимум хлопот доставляет сын, названный в честь отца Александр Александрович, Михаил Михайлович. В любом возрасте он будет находить общий язык со своим родителем», то другой так же решительно утверждает совершенно противоположное:
«…не следует называть сына именем отца, например, Александр Александрович, - нервная система человека с таким именем и отчеством будет неустойчива. Таких тонкостей многие люди не знают, а это важно при выборе имени ребёнку».
Ещё один автор видит проблему в другом:
«...имена детям мы выбираем чаще всего не случайно, а в соответствии с тем, какими мы хотели бы видеть ребенка, когда он вырастет. Более того, если имя всё же выбирается подчёркнуто случайно - например, гаданием или по церковному календарю,- это часто говорит о повышенной тревожности родителей: они символически как бы снимают с себя бремя ответственности, дескать, будь что будет».
Если это действительно так, то мальчик, получивший имя отца, должен в своей жизни повторить всё то, что успел его отец, как бы подтверждая ценность жизненного пути отца. Это может быть следствием, во-первых, некоего скрытого самодовольства, отцовского нарциссцизма, или, во-вторых, отцовской диктаторской авторитарности. Надо быть абсолютно уверенным в непререкаемой ценности прожитой тобой жизни, пройденного тобой пути, со всеми его ошибками и потерями, чтобы желать повторения её твоим сыном. Так Василий Розанов, сам Васильевич, и сына назовет Василием. В этом отношении, пожалуй, можно говорить даже о каких-то генетических семейных инерциях. К примеру, у известного в начале века публициста и писателя Петра Петровича Перцова было два менее знаменитых кузена, которых звали… Владимир Владимирович и Николай Николаевич.
Невозможно проверить это наблюдение на примере литературных Ива-нов Иванычей и Петров Петровичей. Это только в детской песенке легко: «Тра та-та, тра-та-та, вышла кошка за кота, за Кота Котовича, за Петра Петровича».
С.Р.Минцлов, анализируя в своей книге «качество» некоторых имен, утверждал:
«Сергеи не выдвинули из своей среды ни одного великого человека, но чаще, чем другие, являются отцами великих людей: укажу на Пушкина, Грибоедова, Тургенева, Даргомыжского. Следует упомянуть Аксакова и Соловьёва - отцов целой плеяды талантливых лиц».
Обратимся и мы к именам, бесспорно оставшимся в истории нашей литературы. Чем может помочь в этом случае следующий список?

Александр Александрович - Бестужев, Блок, Луговой, Фадеев, Шаховской.
Алексей Алексеевич - Перовский (Ант.Погорельский.
Андрей Андреевич - Вознесенский.
Антон Антонович - Дельвиг.
Аполлон Аполлонович - Коринфский.
Афанасий Афанасьевич - Фет.
Василий Васильевич - Берви-Флеровский, Каменский, Розанов.
Вацлав Вацлавович - Воровский.
Викентий Викентьевич - Вересаев.
Виктор Викторович- Билибин.
Владимир Владимирович - Личутин, Маяковский. Набоков.
Давид Давидович - Бурлюк.
Дмитрий Дмитриевич - Минаев.
Иероним Иеронимович - Ясинский.
Иван Иванович - Гольц-Миллер, Катаев, Козлов, Коневской (Ореус), Лажечников, Панаев, Пущин.
Константин Константинович - Случевский.
Лев Львович - Толстой, Эллис (Кобылинский).
Михаил Михайлович - Зощенко, Пришвин.
Николай Николаевич - Асеев, Носов, Страхов.
Петр Петрович - Гнедич.
Сергей Сергеевич - Наровчатов, Смирнов.

Бессмысленно искать какой-то объективный аршин, с помощью которого можно было бы, не обижая ничьих пристрастий и авторитетов, пытаться выстроить все эти имена по иному ранжиру, с учётом веса и значимости каждого. Его попросту нет и не может быть. С другой стороны, непосильная по объёму задача - перекопать все биографии, чтобы подтвердить или опровергнуть упомянутые выше утверждения.
При этом тут же автоматически всплывут очень весомые исключения. К примеру, Сергей Сергеевич Прокофьев, Дмитрий Дмитриевич Шостакович, Иван Иванович Соллертинский. Хотя тут же возникнет замечание о том, что все трое - музыканты. Таким образом, сам собой появляется ещё один аспект проблемы. Жанр работы, вынесенный в подзаголовок, позволяет оставить её с «открытым финалом» и закончить не академически, а стихами А.Тарковского:

А ну-ка, Македонца или Пушкина
Попробуйте назвать не Александром,
А как-нибудь иначе! Не пытайтесь.
Ещё Петру Великому придумайте
Другое имя! Ничего не выйдет.
Встречался вам когда-нибудь юродивый,
Которого не звали Гришей?
Нет, не встречался, если не соврать.
И можно кожу заживо сорвать,
Но имя к нам так крепко припечатано,
Что силы нет переименовать,
Хоть каждое затёрто и захватано.
У нас не зря про имя говорят: оно
Ни дать ни взять родимое пятно.
Недавно изобретена машинка:
Приставишь к человеку и глядишь –
Ушная мочка, крылышко ноздри, горбинка, -
Пищит, как бы комарик или мышь:
- Иван!
- Семен!
- Василий!
Худо, братцы,
Чужая кожа пристаёт к носам.
Есть многое на свете, друг Горацио,
Что и не снилось нашим мудрецам.
Впрочем, финал отыскался сам собой в неожиданном месте. В.Дорошевич, пародируя маразм юбилейных мемуаров, написал свои «Воспоминания об А.П.Чехове», которые начинаются словами: «Я не был лично знаком с А.П.Чеховым», а заканчиваются знаменательной кодой: «К воспоминаниям приложена визитная карточка: «Иван Иванович Иванов. Граммофонист».
Жив курилка!

БИБЛИОГРАФИЯ

1. А.П.Чехов о литературе. М.: ГИХЛ, 1955.
2. В.Пелевин. Жизнь насекомых. М.: Вагриус, 2003.
3. И.Ф.Горбунов. Юмористические рассказы и очерки. М.: Московский рабочий, 1962.
4. Ф .М.Достоевский. ПСС в 30-ти т. Л.: Наука, тт. 4,10.
5. Жак России. Справочник по ГУЛАГу. В 2-х.т. М.: Просвет, 1991.Т.1.
6. А.Сидоров. Словарь блатного и лагерного жаргона. (Южная феня). Р/Дон, Гермес, 1992.
7. Толковый словарь уголовного жаргона. М.:1991.
8. Словарь воровского языка. Слова, выражения, жесты, татуировки. НИКПО, 1991.
9. Д.С.Балдаев. Словарь блатного воровского языка. В 2-х т. М.: Кампана, 1997. Т.2.
10. Словарь воровского языка. Запорожье: ВЫДАВЭЦЬ, 1992.
11. Дж.Р.Сёрль. Собственные имена. Цит по: В.Руднев. «Назову себя Гантенбайн». Собственные имена в культуре ХХ столетия. «Даугава», № 12, 1982.
12. А.Лосев. Философия имени. М.: МГУ, 1990.
13. Тайна имени-2. Харьков. Торгсин, 1998.
14. Характер и имя. СПБ.: Библиополис, 1992.
15. Е.Черепанова. Образ имени. «Знание-сила», №6, 1986.
16. Ю.Арабов. Подложное имя. О метафизике псевдонимов. «Новая юность», №№ 1-2, 1997.
17. М.Горький. ПСС в 25-ти т. М.: Наука, 1974, т.21.
18. Н.В.Гоголь. Собр. соч. в 7-ми т. М.: ГИХЛ, 1966. Т.3.
19. Пропп В.Я. Русская сказка. Л.: ЛГУ, 1984.
20. Проспер Мериме. Избр. соч. в 2-х т. М.: 1956, т.2.
21. М.Салтыков-Щедрин. Собр. соч. в 10-ти т. М.: Правда, 1988. Т.7.
22. В.Дорошевич. Рассказы и очерки. М.: Моск. рабочий, 1966.
23. Он же. «Я буду краток». Из творческого наследия В.М. Дорошевича. Вопросы литературы, №1, 1981.
24. М.Булгаков. Собр. соч. в 5-ти т. М.: Худ. лит. 1989-1990. Т. 4.
25. Декабристы. Биографический справочник. М.: Наука, 1988.
26. А.М. Пружанский. Отечественные певцы. 1750-1917. Словарь. М.: Сов. Композитор, 1991.
27. Военный энциклопедический словарь. М.: Воен. изд., 1986.
28. С.В.Оболенская. Образ немца в русской народной культуре XVIII-XIX вв. В кн.: Одиссей-1991. Человек в истории. Культурно-антропологическая история сегодня.1991. М.: Наука. 1991.
29. Л.А.Черейский. Современники Пушкина. Л.: Дет. лит.,1984.
30. Деятели СССР и революционного движения России. Энц. словарь Гранат. М.: Сов. энциклопедия, 1989.
31. Русские писатели. Биобиблиографический словарь. В 2-х т. М.: Просвещение, 1990.
32. Народные русские сказки А.Н.Афанасьева. В 3-х т. М.: ГИХЛ, 1957. Тт.1,3.
33. Русская романтическая повесть. (Первая треть Х1Х в.). М.: МГУ, 1983.
34. Виктор Шкловский. Художественная проза. Размышления и разборы. М.: Сов. писатель, 1959.
35. Ант. Погорельский. Избранное. М.: Сов.Россиия, 1985.
36. Б. Хигир. Имя и счастье в браке. М.: Константа, 1997.