«Ты не трожь воды плоскодонкой,
уважаемый инвалид,
ты пощупай её ладонью - болит!»
А.Вознесенский. «Зов озера».

Детство моего отца прошло на Волге, и, наверное, поэтому постоянной, но так и неосуществлённой его мечтой было желание построить плоскодонную лодку своими руками. Он где-то раздобыл тоненькую брошюрку с чертежами и наставлениями, потом долгое время с большими трудами собирал листы драгоценной многослойной фанеры, чурбаки какой-то особенной выдержанной древесины, лекала и столярные инструменты с экзотическими (почему-то всё немецкими) названиями: зензубель, шерхебель, фальцгебель, рейсмус, штаншенциркуль, кронциркуль…. И редкие минуты свободного времени проводил в сарайчике у самодельного верстака, всякий раз педантично раздеваясь по пояс, чтобы не испачкать одежды.
Впечатление от обнажённого торса отца - один из постоянных ужасов моего детства! Когда он без рубахи поворачивался спиной, глазам открывалась леденящая душу картина: с левой стороны, под лопаткой, вырисовывалась огромная жуткая впадина. Впрочем, лопатки практически не было, от неё осталась только одна треть. Я знал, что, кроме того, у него отсутствует нескольких рёбер, левое лёгкое, и потому всегда с ужасом думал о том, как же и на чём в грудной клетке держится его сердце. Сквозь тонкую кожу хорошо была видна его пульсация. Практически до него можно было дотронуться пальцем!
Он был военным инвалидом, но не любил, когда его так называли. «Хоть я и не могу теперь преподавать, но всё равно работаю! - отрезал он. - А не сижу по шалманам за кружкой пива». Пива он действительно не любил и случайных застольных компаний не водил.
Господи, сколько же вокруг было инвалидов во времена нашего детства! Это только теперь дотошный статистик-демограф подсчитал, что после войны в стране осталось 2576000 инвалидов - количество, сопоставимое с населением какого-нибудь современного мегаполиса или даже небольшого государства!
Все послевоенные годы инвалиды были печальной, но примелькавшейся приметой всякого населённого пункта. В любом городе можно было встретить безногих, которые, упираясь в землю рукоятками, похожими на деревяннные утюги, ловко лавировали между ног прохожих на улице или сновали в поисках милостыни по базарным рядам. Грохот подшипников их самодельных тележек так же памятен, как и грохот по брусчатке наших самодельных самокатов. Поэтому подшипники были непреходящим дефицитом и самой надёжной «валютой», на которую можно было выменять что угодно.
Страшнее всего выглядели обезображенные огнём лица танкистов и летчиков. Жутко вспоминать бывших сапёров, у которых вместо рук остались безобразные культи. Некоторым из них военные хирурги ухитрялись разделить лучезапястные кости, и вместо рук у них получалось по два жутких толстых «пальца». Впрочем, дядя Коля, живший на соседней улице, долгое время работал конюхом на угольном складе и очень ловко подобными «руками» управлялся с конской сбруей.
С ужасом поговаривали, что где-то в приютах лежат бездвижно инвалиды, лишённые вообще и рук, и ног. Впрочем, в быту их заглазно цинично называли «самоварами».
Наверное, многие люди моего поколения, могут припомнить какого-нибудь слепца в синих или чёрных очках. Перебирая корявыми пальцами клавиши трофейного аккордеона, он пел что-нибудь знакомо-жалостливое: «Киев бомбили, нам объявили, что началася война» или, напротив, игриво-фривольное:
Ко мне подходит санитарка, звать Тамарка:
«Давай, тебя перевяжу
и в санитарную машину «студебеккер»
с собою рядом положу».
Названия автомашин «студебеккер», «додж», «виллис», «опель-капитан» были для нас такими же привычными, как для сегодняшних подростков «хонда», «рено» или «вольво».
Некоторые инвалиды осваивали нехитрые ремёсла – почтальонов, точильщиков, холодных сапожников, кто-то мастерил иголки для примусов, кто-то разживался дрессированной морской свинкой или облезлым попугаем, и те за нехитрую плату вытаскивали из коробочки специально заготовленные записочки со «счастливыми» предсказаниями.
По базарам они торговали самодельными леденцами, свистульками, «шариками-мариками», жареными семечками, пемзой, зажигалками, сделанными из винтовочных патронов… Менее приспособленные предпочитали просто нищенствовать, выставив на общее обозрение свои жуткие фиолетовые культи. Обыватели, проходя мимо, бросали свою скудную мелочь и старались побыстрее прошмыгнуть мимо неэстетически раздражающего зрелища.
Особый клан инвалидов зарабатывал мелким шулерством, предлагая сыграть в «три листика», «напёрстки», «угадай»… Они артистично облапошивали любого доверчивого ротозея, решившего заработать на инвалиде. Но когда его изредка ловили за руку и уличали в жульничанье, инвалид мгновенно обращался в сгусток ненавидящей энергии, рвал на себе рубаху: «Я кровь мешками проливал! А ты, падла, на Ташкентском фронте интендантом подъедался! Да я…». Связываться с ними было бесполезно. Терять им было нечего. Здоровье, семью, работу, крышу над головой они уже потеряли, и потому не боялись ничего и никого. Потому милиционеры предпочитали не вмешиваться до тех пор, пока дело не доходило до серьёзной стычки. Повсеместно инвалиды были непроходящей головной болью властей.
Пенсии они получали мизерные, а благодарное государство как только могло, экономило на них и многим отказывало от материальной помощи под любыми чиновничьими предлогами. Потом были вовсе отменены «наградные» доплаты. Каждый инвалид вынужден был самостоятельно бороться за своё выживание, но не на войне, а в уже благополучной мирной жизни.
Впрочем, кому-то везло, и они устраивались на работу в созданные городскими властями «артели», которые выпускали всю ту обиходную бытовую мелочь, до которой никогда не доходили руки у громоздкой официальной промышленности, занятой восстановлением «народного хозяйства».
Впрочем, были, наверное, и примеры оптимистические, и «положительные», какой показан режиссёром А.Салтыковым в фильме «Председатель» с Михаилом Ульяновым в главной роли. Но в любом случае инвалиды мешали и путались под ногами советсткого общества на пути успешного продвижения к объявленному коммунизму.
Весьма символично, что среди самых первых шагов Советской власти, среди прочих решительных действий и запретов, было и закрытие газеты «Ру?сский инвали?д», издававшейся в Санкт-Петербурге с 1813 года, т.е. на протяжении почти ста лет! Выручка от продажи тиража шла на вспомоществование воинам, потерявшим здоровье во время службы и военных действий. Выходило, что, закрывая газету, большевистские предводители самовластно отменяли и понятие. В Советской России никаких «инвалидов» быть не может! Великий «буревестник» давно нас приучил: «Надо уважать человека! Не жалеть... не унижать его жалостью... уважать надо!» И потому никто не может нуждаться в унижающей достоинство жалости.
Для сравнения, французский Государственный Дом инвалидов (L'h?tel national des Invalides), по приказу Людовика XIV начатый строительством ещё в 1670 году, как дом призрения заслуженных армейских «инвалидов войны», существует по сей день и по-прежнему принимает военных инвалидов, а под кровлей его располагается несколько музеев и военный некрополь. И находится он в самом центре Парижа!
Трудно сегодня вспомнить, когда и почему все инвалиды как-то очень дружно и организованно исчезли из поля нашего зре-ния. Но не из жизни. Не могли же все эти многие сотни тысяч искалеченных, но всё ещё крепких и закалённых мужиков в одночасье умереть и бесследно исчезнуть!
Только гораздо позже, благодаря глухим слухам и намёкам, стали поговаривать о том, что по приказу самых высших властей всех этих несчастных собрали, как мусор, по всему пространству огромной страны и свезли в «дома инвалидов закрытого типа с особым режимом». Для искушённого в эвфемизмах советского человека понятие «особый режим» ассоциировался с совершенно определёнными нечеловеческими условиями. Подобные «дома инвалидов» были специально организованы в медвежьих углах, в изолированных, забытых Богом местностях, недоступных для посещения праздными зеваками, – на острове Валаам, в Восточном Казахстане, Сибири, Сахалине. Был такой «дом» и в Бахчисарае. О нём напоминают намеренно скупые и неточные строки в путеводителях о «братском кладбище воинов ВОВ». Не знаю более чудовищной по равнодушию аббревиатуры!
Только в 1982 году, во втором номере «Нового мира», разрешив опубликовать рассказ Ю.Нагибина «Терпение», власти наконец нехотя осмелились приоткрыть завесу и разрешили впервые коснуться этих трагических и кровоточащих страниц нашей недавней истории. А через несколько лет, уже с началом «перестройки», зрители смогли впервые увидеть графическую серию Геннадия Доброва «Автографы войны». Чтобы создать её, он посетил многие запретные места, где свой век доживали изгоями те, кто отдал своё здоровье, своё благополучие и возможность достойно прожить отпущенные Богом сроки. Отдали за то, чтобы остальные люди смогли жить, не зная и не испытывая этой страшной возможности. За эту серию художник был удостоен медали «Борцу за мир», а через десять лет она была выдвинута на соискание Государственной премии.
Работы Ю.Нагибина и Г.Доброва, пожалуй, самые весомые но исключительные примеры неравнодушия художников к болезненной и почему-то до сих пор полузапрещённой теме. Одновременно их гражданские поступки – немой укор равнодушию властей, да и что греха таить, укор всем нам, неблагодарным потомкам.
Я убеждён, что наша святая обязанность вспомнить, наконец, об этих многомиллионных участниках «ВОВ» и хоть запоздало отплатить им долг своей проснувшейся памятью. Может быть, стоило возднигнуть на всенародно собранные средства Храм Памяти инвалидам или монумент, который символически олицетворял бы нашу благодарную память и взыскание прощения.
Мёртвые сраму не имут. Это священный и неизбываемый удел всех живых и живущих!