I. СКОЛЬКО ЛЕТ АНЕКДОТУ?

Но дней минувших анекдоты
От Ромула до наших дней
Хранил он в памяти своей.

А.Пушкин. «Евгений Онегин»

Отыскать сегодня периодическое издание, в котором не было бы раздела под названием «Анекдоты» задача непосильная. Точно так же невозможно подсчитать повсеместно издающиеся тематические сборники, радио, телевизионные передачи и учесть репертуар современных эстрадных «юмористов», порой сплошь состоящий из перелицованных анекдотов. Наяву новая социокультурная проблема, которая еще ждет своих исследователей.
 Фольклорный жанр, каким является современный анекдот, распространявшийся до недавних пор, как и положено, «догутенберговским» способом, т.е. исключительно устно, на наших глазах получил возможность тотально тиражироваться всеми имеющимися средствами коммуникаций.
 Входящий в силу новый социальный слой требовательно заявил о своих легитимных правах на часть общественного сознания. Маяковский когда-то сетовал, что «улица мечется безъязыкая, - ей нечем кричать и разговаривать». Сегодня мы являемся свидетелями того, как «улица», получив «язык» (точнее, добившись его легализации), заставляет все общество «ботать» на ее «фене». Если президенты собираются своих врагов «мочить в сортире», если на выступлениях эстрадных звезд то и дело приходится микшировать самые соленые их «шутки», то это свидетельствует только об одном - «новая культура» полностью вступила в свои права.
 Старая культура, от достижений которой, вольно или вынужденно мы отказались, теперь существует как пока еще терпимый предрассудок. Серьезная литература вынуждена перебиваться на полуподпольном положении потому, что, во-первых, вымирает, как мамонт, квалифицированный читатель; во-вторых, большая часть издательских мощностей мобилизована на обслуживание интеллектуальных запросов «улицы»: на печатание детективов, любовных романов, скандальных «бестселлеров», «триллеров» и сотен глянцевых журналов.
 При отсутствии предварительной государственной цензуры современный анекдот выполняет роль приятной и одновременно пикантной приправы, которая помогает обывателю благополучно глотать и переваривать те реальные и придуманные ужасы, которыми в избытке снабжает его желтая пресса. Поэтому впечатление, полученное после страшных новостей и «прямых репортажей с места трагедии», сглаживается, будучи умело нивелированным выступлением очередного «юмориста». А неуклюжие телодвижения власти, о которых поведает «объективная пресса», вызовут меньше раздражения, если на десерт редакция не позабудет попотчевать своего читателя новой порцией, пусть и не всегда свежих, анекдотов.
 Между тем, то, что мы сегодня привычно называем «анекдотом», в истории и европейской, и русской литературы было иным и занимало совсем иное место в общекультурном пространстве.
 Понятие это, через посредство французского, попало в европейские языки из греческого. Если обобщить значения этого термина, даваемые и современными, и старыми словарями, то получится примерно следующее контаминированное определение:
 АНЕКДОТ (фр.anecdote) – 1. Короткий по содержанию и сжатый в изложении занимательный рассказ (первоначально о событиях тайных, затем любопытных, достопамятных), история о незначительном, но характерном или, напротив, замечательном и забавном происшествии из жизни исторического лица; байка, баyтка. 2. Происшествие, случай.
 Именно в одном из этих значений слово употреблено в книге Д.Маллета «Житие канцлера Франциска Бакона» (М.,1760):
 «Есть еще род особенныя Истории, предлагающия о тайных и сокровенных делах, содеваемых государями, и называемыя Анекдотами (не изданными в свет бытиями)».
 Неслучайно здесь уточнение в названии, взятое в скобки, т.к. это слово в переводе с греческого (?????????)означает именно «неизданное».
В том же значении употреблял его и Пушкин: «Анекдот о трех картах сильно подействовал на его воображение» («Пиковая дама»), «старики вспомнили прежнее время и анекдоты своей службы». («Барышня-крестьянка»).
 В «Словаре языка Пушкина» зафиксировано более сорока случаев употребления этого понятия. Десять раз его использовал М.Лермонтов.
Жанр, определяемый этим термином, получил распространение в России только во второй половине XVIII века. А первоначально у древних греков он служил для характеристики произведений, по разным причинам не получившим огласки. Византийский историк VI в. Прокопий в своей «Тайной истории» анекдотами называл неизвестные факты из какого-либо исторического периода или слишком «сокровенные» подробности из жизни известных лиц.
 Со временем содержание подобных анекдотовуже перестанет непосредственно привязываться к реальным лицам и событиям, и анекдоты, лишившись обстоятельственной и персональной конкретности, будут теперь повествовать об отвлеченных лицах и событиях вообще.
 Таким образом, к XII-XIII вв. анекдоты в Европе стали тем материалом, который в эпоху Возрождения будет трансформироваться в новый для западноевропейских литератур жанрфацеций (facetia). В основе подобных историй, как правило, лежит веселая история или приключение, а субъектами издевки выступают простоватые крестьяне, сварливые и порочные женщины, вовсю грешащие монахи и священники. Поэтому нередко добродушная насмешка здесь переходит в язвительную сатиру, а грубоватый натурализм, свойственный городской народной культуре эпохи Ренессанса, постоянно балансирует на грани приличия, то и дело ее переступая.
 Первым, кто собрал и обработал подобные истории, был Поджо Браччолини (1380-1459). Подготовленный им сборник вышел на латинском языке уже после его смерти (1470), выдержал множество изданий, был переведен на итальянский и французский языки и на несколько десятков лет стал любимым чтением средневекового европейского горожанина, породив последователей и подражателей во многих странах.
 Для примера можно вспомнить его фацецию под названием: «О священнике, который во время проповеди ошибся в числах»:
 «Он объяснял народу Евангелие и, рассказывая, как наш Спаситель накормил пятью хлебами пять тысяч человек, оговорился и сказал не «пять тысяч», а «пятьсот». Его причетник тихо заметил ему, что он ошибся в числе и что Евангелие говорит о пяти тысячах. «Молчи, дурак, - зашипел на него священник.
– Хорошо будет, если они поверят и тому числу, которое я сказал»*.
* О степени «раскрепощенности» автора можно судить хотя бы по тому, что до сих пор полностью на русском языке его книга издавалась только однажды. (См.: «Фацеции». Пер. с лат., комм. и вступ. статья А.К. Дживелегова. Предисл. А.В.Луначарского. М.-Л.: «Academia», 1934.)
К тому же полный вариант целомудренно не предназначался для продажи и был выпущен тиражом всего 300 экземпляров. Остальным читателям предлагалось пользоваться купированным вариантом или фрагментами, воспроизводимыми в хрестоматиях по зарубежной литературе.
 Свидетельством устойчивости сложившегося жанра могут служить и «Декамерон» Д.Боккаччо (1471), и «Новеллино» Мазуччо (1476), и «Гептамерон» Маргариты Наваррской (1559). Даже латинские трактаты, которые Бокаччо создавал до своего знаменитого сочинения, и по названию, и по жанру были близки традиционным «фацециям»: «О знаменитых женщинах», «О несчастиях знаменитых людей».
* Чтобы не загромождать текст, здесь и далее в больших цитатах пропуски и купюры не оговариваются и отточия опускаются.
Своеобразным итоговым памятником постренессансной культуры стал изданный в начале XVII столетия сборник под названием «Facetia facetiarum». Глубокомысленным «ученым» рассуждениям на самые курьезные темы, шуткам и историям, собранным в этой книге, придан вид псевдонаучных схоластических диссертаций с обильными цитатами и ссылками на древних и новых авторов. Образцом для подобных «диссертаций» вполне могли послужить соответствующие страницы знаменитой книги Ф.Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» или уже упомянутые сочинения Боккаччо.Общими для многих фацеций часто оказывались бродячие сюжеты, бытовавшие и в общеевропейском фольклоре, и в письменной литературе. В те наивные времена, когда юридического понятия авторского права не существовало, авторы зачастую не затрудняли себя поисками сюжетов. И в наше время смешно было бы искать автора популярного анекдота.
Поэтому немецкий гуманист Г.Бебель (ок.1472 – ок.1518) сочинял свои фацеции, пользуясь текстами Браччолини, Боккаччо, Сакетти, немецких народных шванков, французских фабльо. В свою очередь, в собраниях прозаических шванков XVI века некоторые шванки являются лишь пересказом отдельных фацеций известных писателей-гуманистов. Поэтому вряд ли стоит искать первоисточник шванка, который в книге И.Паули (1458-1530) значится под № 138:
«Однажды некий человек вместе с женой плыл на корабле, который был перегружен, так что каждый принужден был кидать за борт все, что у него было самого тяжелого, вещь за вещью, и когда очередь дошла до него, он сказал: «Самое тяжелое из всего, что у меня есть, это язык моей жены, его не в состоянии снести ни я, ни все мои соседи».
Неисповедимыми путями фацеции попадали в Россию и приживались на ее почве настолько, что указать на первоисточник по силам только специалистам. При этом бродячий мотив, переходя из текста в текст, легко менял свои жанровые «одежды».
 Выпуская сборник «Заветных сказок», А. Афанасьев счел должным отметить факт удивительного созвучия некоторых записанных им сказок с историями из «Декамерона» Д.Боккаччо. Точно так же не составит труда отыскать фольклорные «заветные» аналоги анекдотичной истории из рассказа Н.Лескова «Дух госпожи Жанлис». При этом самое пикантное обстоятельство заключается в том, что в основу повествования у него положено происшествие не с отвлеченными персонажами, а с реальными людьми. Поэтому не скажешь, как принято в таких случаях: «анекдот взят прямо из жизни». Парадоксальным образом в данном случае жизнь взята «из анекдота».
 Впрочем, «бродячие сюжеты» не исчезли с развитием литературы и с возникновением понятия авторского права. Коль скоро речь зашла о Н.Лескове, то вспомним эпизод из его знаменитого «Левши», в котором говорится о качестве наших российских дорог. Лесков советует при езде по российским дорогам затягиваться «ременным поясом как можно туже, чтобы кишки не тряслись», а кроме того, «на каждой станции пояса на один значок еще ?же перетягивать, чтобы кишки с легкими не перепутались».
 Вряд ли кто, потешаясь выдумке Лескова, подозревает, что не им она сочинена. Задолго до выхода в свет его повести (1881г.) А.Дюма-отец в путевых заметках«Из Парижа в Астрахань» (1858) совершенно чистосердечно повествовал о том, как «Мадам Арно дала дружеский совет: затянуть потуже животы, либо при помощи застежек на наших панталонах, либо прибегнув к поясам. После завтрака мы с Муане бодро спросили:
 - Для чего нам следует затянуть животы?
 Мадам объяснила.
 Совет касался наших внутренностей, которые могли испытать большие расстройства при сотрясении телеги, ибо подобный способ передвижения, не рискуя своим здоровьем, могут выдержать одни только туземцы.
 В России для путешествующих на телегах шьются особые пояса».
 Выходит, порой сюжеты «бродят» отнюдь не сами по себе, а «подвозят» их сами путешествующие авторы.
 Об уникальной живучести этой традиции может свидетельствовать, к примеру, поморская «бывальщина» С.Писахова (1879-1960) «Морожены песни», которая на поверку совершенно неожиданно оказывается блестяще стилизованной перелицовкой эпизода из романа Ф.Рабле «О том, как Пантагрюэль в открытом море услыхал разные оттаявшие слова» и «О том, как Пантагрюэль среди замерзших слов открыл непристойности»(Кн. 4, гл. LV - LVI):
 «И тут он бросил на палубу полные пригоршни замерзших слов, похожих на разноцветное драже. Слова эти, красные, зеленые, голубые желтые и золотистые, отогревались у нас на ладонях и таяли, как снег, и мы их подлинно слышали… Мне пришло на ум положить несколько неприличных слов в масло, - так хранят снег и лед, - или же в очень чистую солому. Пантагрюэль, однако ж, не позволил, - он сказал, что глупо беречь то, в чем никогда не бывает недостатка и что всегда под рукой, ибо все добрые и жизнерадостные пантагрюэлисты в соленых словцах не нуждаются».
 В свою очередь, в сказе Писахова: «В стары годы морозы жили градусов на двести, на триста. На моей памяти доходило до пятисот. Старухи сказывают – до семисот бывало, да мы не очень верим. Что не при нас было, того, может, и вовсе не было».
 Местные жители, пользуясь такими морозами, стали петь свои поморские песни и в замороженном виде продавать иностранным любителям на вывоз. Иноземец «пришел домой, где жил, «пустяки» по полу рассыпал, а песню рассматривать стал. Песня растаяла да только в ушах прозвенела, а «пустяки» на полу тоже растаяли да запоскакивали кому в нос, кому в рыло. Купцу выговор сделали, чтобы таких слов в избу не носил».
 «Пустяками» оказались таким же образом замороженные охульные слова, которые он по незнанию русского языка на всякий случай насобирал в деревне.
 В русскую культуру фацеции попали через посредство польских сборников, поэтому первое время назывались на польский лад «жартами» или уже по-русски - «смехотворными повестями»: “Смехотворные повести, добре с польска исправлены языка и читать поданы сто осмьдесят осмаго ноемврия дня осмаго”*.
 О распространенности этого жанра свидетельствует тот факт, что даже в описании книг царской библиотеки ХVII в. встречаются сборники подобного рода: «Книга на немецком языке о грубианском мужицком невежестве», «Фрашки, сиречь издевки: факеции или жарты польски, издевки смехотворны московски».
 В XVIII в. традиция закрепилась, и количество альманахов и сборников подобного рода увеличивалось. Как и сегодня, анекдоты и в XVIII в. занимали значительное место в литературных журналах наравне с серьезным материалом., а кроме того регулярно выходили отдельными изданиями. Хотя большая их часть по-прежнему состояла из материалов, переведенных с других языков. Среди самых известных можно вспомнить: «Апоффегмата, то есть кратких витиеватых и нравоучительных речей книги три, в них же положены различные вопросы и ответы, жития и поступки, пословицы и разговоры различных древних философов. Переведены с польского на славенский язык. Спб.: 1765».
«Товарыщ разумной и замысловатой или Собрание хороших слов, разумных замыслов, скорых ответов, учтивых насмешек и приятных приключений знатных мужей древнего и нынешнего веков. Переведенной с французского и умноженной из разных латинских к сей же материи принадлежащих писателей как для пользы, так и для увеселения общества. Петром Семеновым. Ч.1-2. Спб.:1764».
 «Смеющийся Демокрит», или Поле честных увеселений с поруганием меланхолии. Сост. Иоганн-Петер Ланге. Пер. с латинского языка. М.: 1769».
«Разные анекдоты , содержащие в себе мудрые деяния, великодушные и добродетельные поступки, остроумные ответы, любопытные, приятные и плачевные произшествия… Пер. с немецкого Александром Даниловым. М.: 1792».
___________________________
* Т.е. 7188г. от сотворения мира (АМ) или 1680 г. от Рождества Христова (АD).
 
 А кроме того, опять-таки переведенные с немецкого«Чувствительные анекдоты» (1798), «Дополнение к «Чувствительным анекдотам» (1799) или «Собрание швейцарских анекдотов…» (1828).
 Очень скоро по типу вышеперечисленных изданий стали собираться книги, основой которых служил преимущественно российский материал. Одним из самых ранних изданий были «Анекдоты русские, или Великие достопамятные деяния и добродетельные примеры славных мужей России, знаменитых государей, полководцев, гражданских чиновников, купечества и других особ всякого знания, отличившихся героическою твердостию, неустрашимостью духа, усердием, благотворительностию, истинною правотою дел своих и другими многими примерами непоколебимой приверженностью к вере, государю и любви к отечеству.Ч.1-2. Спб.: 1809».
 По одному только этому пространному названию можно судить о том, что под «анекдотом» в те времена понималось совсем не то, что мы вкладываем в это понятие сегодня. Впрочем, придет время, и героями подобного рода книг станут уже шуты, знаменитые лгуны, оригиналы, чудаки, штукари и фокусники. Фигуранты, о которых шла речь в книге, как бы заставляли и само издание оформлять соответствующим легкомысленным образом : «Полное и обстоятельное собрание подлинных исторических, любопытных, забавных и нравоучительных анекдотов четырех увеселительных шутов Балакирева, Д’Акосты, Педрилло и Кульковского. В четырех частях. Собрано и в порядок приведено четырьмя увеселительными сочинителями: Никитою Тихорыловым, Гурием Тупорыловым, Варсонофием Острорыловым и Георгием Книжником, на иждивение Сергия Шутинского, с замечаниями Михаила Смеевского, Михаила Хмурова, Владимира Ежова и иных книжников и грамотеев. Спб.: 1869».
 
Одним из самых заметных изданий подобного рода был сборник Андрея Болотова «Памятник претекших времян, или Краткие исторические записки о бывших происшествиях и о носившихся в народе слухах» (1875). Хотя его книга представляет из себя дневник за 1796 год (конец блестящего правления Екатерины II и первые дни царствования Павла I ), многие эпизоды первой части книги поданы именно в жанре «анекдота»: «Анекдот о шутихе с великим князем Константином Павловичем», «Анекдот о государыне и Левашове», а вторая часть именно так и названа: «Любопытные и достопамятные деяния и анекдоты государя императора Павла Первого».
 Уже в те далекие времена «анекдот» осознавался и авторами его, и читателями, и уж, конечно, цензорами достаточно острым оружием, владение которым расценивалось властями потенциально опасным для государственной системы. Чтобы ослабить бдительность власть придержащих, авторы прибегали к наивным уловкам, и поэтому выходили в свет издания, вроде следующих:
 «Исторические анекдоты персидских государей, от самого основания персидской монархии до наших дней, изданные Платоном Зубовым. М.: 1838».
 «Анегдоты, или достопамятнейшие исторические сокровенные деяния оттоманского двора. Сочиненны членами Парижской Академии наук. Т.1. Спб.:1787»
 «Переводчик» сочинений «французских академиков», а на самом деле российский учитель логики и красноречия в юнкерской школе при Сенате П.П.Острогорский, выпустивший к тому времени перевод немецкой книги «Испытание свойств чая и кофе», в предисловии в своим «переводам» писал: «Государство, управляемое властью, порабощенною страстям, не может иметь постоянного спокойствия. Государь, удовлетворяя собственным страстям, не радит о выгодах подданным. Часто без нужды общественной возбуждаются войны, сопровождаемые пагубными следствиями для народа; а иногда междуусобное возмущение, отвергающее скипетр правления, возгорается».
 Только самые наивные читатели могли не догадываться, каких правителей имел в виду «переводчик», а власти только до времени терпели подобные дерзости. Следующей книге П.Острогорского «Феатр чрезвычайных происшествий изтекающего века…» не повезло хотя бы потому, что она вышла в свет в год издания «Путешествия из Петербурга в Москву» Н.Радищева. А книге этой можно было бы предречь популярность и множество переизданий. Кто из читателей устоит перед соблазном и не приобретет издание, на титульном листе которого его завлекают названиями вроде: «Проказы иезуитов и францисканских монахинь», «Гибельная участь дочери французского купца», «Разврат учителя француза»? Книга была запрещена неслучайно. От веселых эпизодов из жизни распутных монахинь было слишком недалеко до предосудительных размышлений «бунтовщика» Радищева. Невиданная доселе суровость, с какой был наказан Радищев, впечатлила многих сочинителей, и П.Острогорский навсегда покинул писательский Олимп, благоразумно предпочтя внушать премудрости риторики будущим поручикам.
 Тем изданиям, авторы которых не дерзали «истину царям с улыбкой говорить», повезло больше и они беспрепятственно поступали на книжные прилавки. Самым популярным из изданий подобного рода, созданных на русском языке, несомненно, был “Письмовник” Н. Курганова. Одно только «Присовокупление» к нему с 1769 по 1802 гг. выдержало семь изданий!
 Многие истории из подобных изданий получили вторую параллельную жизнь, став темами для лубочных картинок. Хотя исследователи отмечают, что «только очень немногие лубочные картинки могут считаться самородными продуктами русского народного остроумия. Остроумие это довольно грубого свойства: оно то и дело прибегает в самих картинках к очень неэстетическим образцам, а в пояснительных текстах так и сыплет непечатными словами. Последние постоянно вводятся в самодельный русский текст, присочиненный к забавным картинкам чужестранного происхождения с очевидною целью придать им побольше соли».
Таковы, к примеру, сюжеты «Молодая немка кормит старого старика соской», «Старый немец на коленях у молодой немки», «Медведь и баба», «Семеро баб из-за одних штанов дерутся».
 Благодаря исследованию М.Бахтина «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса»), мы знаем, что эстетика «телесного низа», которая является неотъемлемой составляющей всякой народной культуры, чужда ложной целомудренности. Поэтому и скатологическая метафоричность, и инвективная лексика в рамках этой культуры не носят характера эстетического или морального эксцесса. Без пресловутой «соли» (уже не «аттической», а средневековой, ренессансной) народная культура немыслима как слишком пресная.
 Лубочные картинки, при их популярности и широчайшей распространенности в народе, стали подобием того «видеоряда», который в наши дни создается визуальными средствами массовой информации. И как сегодня анекдоты тиражируются с помощью масс-медиа, так и несколько веков тому назад анекдотические истории распространялись через посредство лубочных картинок. А о популярности подобного рода «изобразительной продукции» можно судить по хрестоматийным строкам поэмы Н.Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»о Якиме Нагом, том самом, который «до смерти работает, до полусмерти пьет». Во время пожара он спасает из горящей избы не иконы, не «за целый век» накопленные тридцать пять целковых, а именно «картиночки» .
В ХІХ веке анекдоты стали уже постоянным жанром тогдашнего издательского дела. Ежегодно выходили «Альманахи анекдотов», «Альманахи анекдотов и остроумных изречений» (1839), всевозможные сборники, вроде следующих: «Приятный собеседник» (1845-1846), «Первое апреля» (1846), «Скалозуб и пересмешник» (1847), «Зубоскал, или Литературные лоскутья» (1848), «Альбом балагура» (1851), «Тише едешь, дальше будешь» (1875).
 О том, что этот жанр осознавался уже как полноправная часть общей культуры, можно судить хотя бы по тому, что даже в «Современнике» А.Пушкина ему уделялось постоянное внимание.. Во 2-м томе этого журнала опубликован «Персидский анекдот» Султана Касы-Гирея, в 3-м томе - «Анекдоты», героями которых были Потемкин, граф Румянцев, Петр Великий, Екатерина ІІ. А кроме того, в регулярных аннотированных обзорах книжных новинок в каждом номере “Современника” можно встретить упоминания о подобных изданиях: «Дормидошка Пустая-Голова, или Анекдоты о известном при дворе шуте Балакиреве»; «Суворов и Станционный смотритель, драматический анекдот, соч. Ершова»; «Русский Декамерон», соч.Иванова в 1832 г.» и т.д.
 Да и в собственной библиотеке Пушкина до наших дней сохранилось не одно издание этого жанра: «Жизнь, анекдоты, военные и политические деяния российского Генерал-фельдмаршала графа Бориса Петровича Шереметева любимца Петра Великого и храброго полководца» (1808); «Анекдоты о бунтовщике и самозванце Емельке Пугачеве» (1809); «Дух генерала Кульнева, или черты и анекдоты, изображающие великие свойства его и достопамятные происшествия как из частной так и военной его жизни» (1817); Глинка С.Н. «Русские анекдоты военные и гражданские, или повествование о народных добродетелях россиян древних и новых времен» (1822); Яков Штелин, «Подлинные анекдоты о Петре Великом» (1830).
 По законам рынка и при все возрастающей конкуренции издателям приходилось пускаться на всевозможные уловки и хитрости, поэтому титульные листы многих подобных изданий представляли из себя завлекательную рекламную афишу:
 «Тысяча анекдотов, острот, каламбуров, шуток, глупостей, забавных и интересных случаев и т.п. С прибавлением всего замечательного, что известнейшие новые и старые писатели всех стран говорили добра и зла о женщинах» (1856). «Миллион (а может быть и менее) анекдотов, каламбуров, острот, шуток и глупостей, заимствованных из всех известных писателей, прежних и современных» (1868). Или представляли собой наивную, но веселую мистификацию:
 «Юмористический альбом, содержащий в себе разные любопытные сведения, составленные в 2182 году, в городе Якутске, студентами тамошнего университета, из новейших газет и журналов, с политипажами, заимствованными из древних книг. Спб.: 1844».
Самое удивительное в том, что эта веселая благоглупость была издана в типографии Штаба Отдельного корпуса внутренней стражи! По современным понятиям это что-то вроде политуправления пограничных войск.
 Сегодня мы уже привыкли к истерическим завываниям «промоутеров», раскручивающих очередную эстрадную посредственность: «мега-звезда», «сверх-проект», «культовый актер»… Но подобные приемы, оказывается, вовсю использовали уже в начале ХХ века:
 «Сверх-книга. Сверх-рассказы. Сверх-стихотворения. Сверх-басни. Сверх-романсы. Сверх-анекдоты. Сверх-танцы. Художественный юмористический сборник. Спб.: 1903».
 Совершенно неверно думать, что подобного рода «литература» текла и развивалась параллельно литературе серьезной, не пересекаясь с ней, не испытывая ее влияния и, в свою очередь, не влияя на общий литературный процесс. Конечно, подобным промыслом именитые литераторы не занимались, но тем не менее внимательно следили за процессами, происходящими в этой отрасли народной культуры. Стоило выйти в 1834 году «Забавным анекдотам Полиньяка Финдрю, придворного шута короля Сигизмунда», как на это издание сразу же резко откликнулся «неистовый Виссарион»: «Не знаю, для чего было издавать забавные анекдоты о таком шуте, которого шутки были не только совсем не забавны, но еще решительно тупы, пошлы, тривиальны… Неужели для того, чтобы за дурную книжонку, состоящую из 23 страниц, брать с доверчивых и простодушных покупателей по 150 копеек?»
 Со второй половины 50-х гг. ХIХ века этот жанр воспринимается уже как безнадежно архаичный и служит объектом пародирования. Подтверждением чему служить «творчество» знаменитого Козьмы Пруткова, среди сочинений которого есть специальный раздел «Гисторические материалы Федота Кузьмича Пруткова (деда)».
 Как и положено, все они начинаются по парадигме, сформированной еще в ХVIII веке: “Некий милорд…”, “некая очень красивая девушка…”, “некий австрийский интендант…”, “некогда маршал де Басомпьер…”
 Ф.Достоевский не прошел мимо трудов этого дважды мнимого сочинителя и в «Зимних заметках о летних впечатлениях» (1863) писал: «Вы думаете, что это надуванье, вздор, что никогда такого деда и на свете не было. Но клянусь вам, что я сам лично в детстве моем, когда мне было десять лет от роду, читал одну книжку екатерининского времени. То есть вообразите только себе этого помещика, старого воина, пожалуй еще без руки, со старухой помещицей, с сотней дворни, с детьми Митрофанушками, ходящего по субботам в баню и парящегося до самозабвения; и вот он, в очках на носу, важно и торжественно читает по складам подобные анекдоты, да еще принимает все за самую настоящую суть, чуть-чуть не за обязанность по службе. И что за наивная тогдашняя вера в дельность и необходимость подобных европейских известий».
 Но смысл «гисторических материалов» Пруткова уже не в том, чтобы донести до российской провинции «европейские известия». За тяжеловесной лексикой и неуклюжим, екатерининских времен, синтаксисом явственно проглядывает издевка и едкая ирония. Как например, в истории под названием «Два дружные генерала»
 - Думаете ли, ваше превосходительство, что на ночном сем светиле взаправду люди пребывают? - Думаю, ваше превосходительство, - ответствовал сей.
 - Согласен, - возразил генерал Страдман, - когда луна полная; но как же, ваше превосходительство, когда луна неполная бывает?
 - Уповаю, ваше превосходительство, - перехватил генерал Гоноринг,- что тогда люди там на тесных квартирах помещаются».
 Это не единственная глупость двух «дружных генералов». Размышляя о космогонических проблемах, они демонстрируют первобытную глупость в делах земным; и потому совершенно обоснованно могут считаться прародителями и героев сценок И.Горбунова («Затмение солнца»), и Н.Лейкина («Свет Яблочкова»), и чеховского Василия Семи-Булатова («Письмо к ученому соседу»), и генералов Салтыкова-Щедрина («Как мужик двух генералов прокормил»).
 Вообще генералам в русской литературе неожиданно часто везло в этом отношении. Генерал Иволгин («Идиот», 1868) простодушно выдает анекдот, вычитанный им из «Independance Belge», за случай, произошедший с ним самим. А Настасья Филипповна очень точно характеризует технологию, с помощью которой анекдотические сюжеты становятся «бродячими»:
 «Одна и та же история на двух концах Европы, и точь-в-точь такая же во всех подробностях, до светло-голубого платья!»
 Не случайно оказалось в этом ряду и имя великого Щедрина. Его знаменитые «Пошехонские рассказы» (1883-84) и «Пошехонская старина» (1887-89) обязаны своим появлением не только фолькорным материалам, собранным и систематизированным И.Сахаровым (1841-49) и В.Далем (1862).
 В книге И.Сахарова, к примеру, можно прочесть: «Пошехонцы – слепороды: в трех соснах заблудились. За семь верст комара искали, а комар у пошехонца сидел на носу. На сосну лазили Москву смотреть».
 К этим шуткам у Даля прибавлено еще несколько, но он тут же спешит уточнить, что «о пошехонцах рассказывают много в этом роде, о чем издана целая книжка, впрочем, подражание немецкой, о швабах».
 Сахаров же эту книгу указывает конкретно: «О старинных проказах пошехонцев у нас, на Руси, была издана особенная книга «Анекдоты древних пошехонцев. Соч. Василия Березайского. Спб.1798». Второе издание было напечатано в 1821 году, с прибавлением словаря. Но это собрание пошехонских анекдотов состоит большею частью из произвольных вымыслов, а часть даже переведена с польского».
 Книга эта переиздавалась еще раз в 1863 г., и сегодня, пожалуй, нет резона уточнять, в какой мере она сочинена самим Березайским со слов «нянюшек и мамушек», как пишет он сам; сколько в ней от польских фацеций и фрашек, сколько от немецких шванков. В этом смысле она являет собой прекрасный пример «бродячих сюжетов», и российские «пошехонцы» оказываются близкими родственниками немецких «шильдбюргеров». А дремучая тупоголовость пошехонских обывателей окажется качеством отнюдь не национальным, и свои «пошехонцы» есть у каждого народа.
 Заслуга Щедрина состоит в том, что чисто фольклорный мотив он превратил в мощный собирательный сатирический образ. Поэтому не стоит спешить с оценками и высокомерно-снисходительно относиться к этой части нашей недавней и современной культуры.
 О роли анекдотического элемента в истории серьезной литературы написано немало. Хорошо известно, что поводом для создания гоголевской “Шинели” стал анекдот о чиновнике, страстном охотнике, который долгое время копил деньги на ружье и потерял его на первой же охоте.
 Как известно, идея “Ревизора”была подарена Гоголю Пушкиным. А в основе ее лежал эпизод из жизни самого поэта, анекдотически им переосмысленный.
Точно так же хорошо различима анекдотическая основа многих ранних рассказов А.Чехова. Авторы, вроде Н.Лейкина, у которого молодой Чехов многому научился и которому многим обязан, не шли дальше беллетризации анекдота, городской байки. Нужно было обладать талантом Чехова, чтобы, пройдя эту “начальную” школу сочинительства, двинуться дальше.
 Огромный опыт, накопленный сочинителями со времен средневековья, не пропал, не растворился бесследно. Время от времени, при определенных социальных условиях, нужда в этом опыте неожиданно возникает снова. И тогда появляются книги вроде “Всеобщей истории, обработанной “Сатириконом” (1911).
 Постоянные авторы “Сатирикона”, Тэффи, О.Дымов, А.Аверченко, О.Д’Ор, «по заслуживающим и незаслуживающим доверия источникам» иронически переосмыслили мировую и российскую историю, начиная с древности и кончая нашествием Наполеона. Пародируя и Н.Карамзина, и В.Ключевского и С.Соловьева, они шутейно перелицовывали нашу историю. С тех пор прошло почти сто лет, а некоторые их бесшабашные шутки неожиданно оказываются актуальными и в наши дни:
“Славяне любили быть высокого роста и энергично тянулись головами к небу. С малорослых они отбирали подписку, в которой малорослый обязывался в известный срок вырасти и достигнуть известной нормы.
Когда же по истечении срока давшие подписку не вырастали, их ссылали на берега Днепра, где малорослые вскоре и основали свое собственное государство под названием Малороссия В отместку за ссылку малороссы и придумали пословицы: “высокий до неба, да дурний як треба” и “велика Федора, да дура”
. Полемизируя с официозной историографией и квасным патриотизмом, «историки» «Сатирикона» ёрнически утверждали:
«При Екатерине наука и искусство сильно продвинулись вперед. Был изобретен самовар. По изобретении его немцы пожелали перенять устройство самовара, но никак не могли дойти до этого. Напрасно иностранные правительства приказывали своим послам в России:
- Во что бы то ни стало узнайте секрет приготовления самовара.
Как послы ни старались, ничего не могли добиться. Русские хранили строго эту тайну. Потом были усовершенствованы кнут и дуга…» и т.д.
Наивное, давно ставшее мифом, это заблуждение просуществовало до наших дней, и еще в конце 60-х годов А.Вознесенский восторженно восклицал:
Мы противники тусклого.

 Мы приучены к шири – самовара ли тульского или ТУ-104.

 Позже это убеждение будет закреплено в анекдотах, утверждавших, что «Россия - родина слонов» и что «советский паралич - самый прогрессивный паралич в мире!»

II. ЛИТЕРАТУРНЫЙ АНЕКДОТ «ВМЕСТО» ЛИТЕРАТУРЫ

Это, вероятно, за последние 15 лет меня
так застращали. А писатель с перепуганной
душой - это уже потеря квалификации.

М.Зощенко
 

 Тот культурный феномен, который принято называть «советской переводческой школой», возник не сам по себе, не потому, что все переводчики дружно ринулись обслуживать нужды организованного Горьким проекта под названием «Всемирная литература». По большому счету, для многих поэтов старой школы на долгие времена это был единственный источник существования. О выходе своих сборников мечтать не приходилось, и переводческая поденщина помогала хоть как-то сводить концы с концами и держаться на плаву. И много позже А.Тарковский невесело воскликнет: «Ах, восточные переводы, как болит от вас голова!»

Во многом этому же обстоятельству обязан «расцвет» детской и исторической прозы. Л.Гинзбург, бывшая свидетелем этих «расцветов», писала: «Исторические и детские книги - для многих сейчас способ писать вполголоса. Самоограничение этих жанров успокаивает совесть писателя, не договорившего своего отношения к миру».

Объясняя эту ситуацию, она говорила: «Культура ослабела наверху, потому что массы оттянули к себе ее соки», и потому «преподавание литературы в профшколах – травести* науки. Книжки о консервах и дирижаблях - травести писательства».

Придет время, и Зощенко поймет, что и ему участия в этой травестизации не избежать. Как это было ни удивительно, но при невиданной популярности ему придется тоже обратиться к «исторической» прозе. Но для этого ему нужно было «созреть».
В своей книге «Письма к писателю» (1929), комментируя одно из читательских посланий, он писал: «Обычно думают, что я искажаю «прекрасный русский язык», что я ради смеха беру слова не в том значении, какое им отпущено жизнью, что я нарочно пишу ломаным языком для того, чтобы посмешить почтеннейшую публику.
Это неверно. Я почти ничего не искажаю. Я пишу на том языке, на котором сейчас говорит и думает улица… Я сделал это, чтобы заполнить хотя бы временно тот колоссальный разрыв, который произошел между литературой и улицей…»
«Улица безъязыкая», о которой в начале века сокрушался Маяковский, благодаря Зощенко, получила наконец свой язык, «своего» писателя. Иначе как объяснить ту невероятную популярность, которой пользовалось все, написанное им в 20-е годы. Понимая всю сомнительность полученного приоритета, он тут же спешил объясниться:
«Я говорю – временно, т.к. я и в самом деле пишу так временно и пародийно. А уж дело других (пролетарских) писателей в дальнейшем приблизить литературу к читателям, сделать ее удобочитаемой и понятной массам.
И как бы судьба нашей страны ни обернулась, все равно поправка на легкий «народный» язык уже будет. Уже никогда не будут писать и говорить тем невыносимым суконным интеллигентским языком, на котором многие еще пишут, вернее, дописывают. Дописывают так, как будто бы в стране ничего не случилось».
Как всякий чуткий художник, он не мог не ощущать, что в стране что-то «случилось». Но еще не умея (или уже боясь) точно сформулировать наблюдаемое, он делает печальный для себя вывод: «Жизнь, на мой ничтожный взгляд, устроена проще, обидней и не для интеллигентов» (1929). Уже до этого не один раз было сказано Лениным очень веское: «Кто не с нами, тот против нас», но очень скоро великий пролетарский «буревестник» сформулирует еще более жесткое и бескомпромиссно:
_______________________
* Травестия (от итал. travestirе - переодевать) – один из комических литературных жанров, главной особенностью которого является сниженная, фамильярная «перелицовка» сюжета оригинала. В социо-культурном отношении – девальвирование официозных и идеологических институтов .
 

«Если враг не сдается, его уничтожают!». В подобной ситуации продолжать делать вид, что «ничего не случилось», невозможно. Каждый писатель, каждый художник вынужден был решать эту проблему по-своему:

«Вообще писателям трудновато. Скажем, тоже – идеология… Требуется нынче от писателя идеология. Какая, скажите, может быть у меня «точная идеология», если ни одна партия в целом меня не привлекает? Многие на меня за это очень обидятся. (Этакая, скажут, невинность сохранилась после трех революций.) Но это так. И это незнание для меня радость все-таки. Нету у меня ни к кому ненависти - вот моя «точная идеология». Ну, а еще точней? Еще точней - пожалуйста. По общему размаху мне ближе всего большевики. И большевичить я с ними согласен».

В рассказах 20-х годов у него мелькают «наивные» персонажи, о которых с убийственной иронией сказано: «Я старый революционер с девятого года, да пять лет в союзе Михаил-Архангела оттрубил. Я, говорю, старый революционер. Не дожидаясь чистки, ушел из партии», или «Один обрубщик, беспартийный с 1895 года».
Но, согласившись «большевичить» с большевиками, писатели не только словом, но и делом должны были доказать свою лояльность. И если еще в 1931 году Зощенко будет обращаться к Л.Никулину, как всем было известо, связанному с НКВД, с просьбой похлопотать об освобождении арестованного В.Сметанича (Стенича), то уже в августе 1933 он вынужден будет принять участие в позорно-знаменитом писательском «круизе» по только что открытому Беломоро-Балтийскому каналу. Всего числом «инженеров человеческих душ» было 120. В газетах об этом неординарном событии писалось:
«Все писатели восторженно отзываются о грандиозной работе, проделанной на Беломоро-Балтийском канал, о его строителях - большевиках-чекистах».
Однако далеко не все действительно написали об этом историческом круизе. 84 автора сумели увернуться от сомнительной чести, а 36, среди которых были М.Горький, Е.Габрилович, К.Зелинский, М.Зощенко, Вс.Иванов, В.Инбер, В.Катаев, Лапин и Хацревин, Л.Никулин, А.Тихонов, А.Тостой. К.Финн, В.Шкловский, Б.Ясенский, стали авторами позорной коллективной книги, прославившей рабский труд заключенных и их надсмотрщиков - «большевиков-чекистов».
Это было равносильно тому, как если бы древние египтяне сочинили не «Книгу мертвых», а дифирамб строителям пирамид. Впрочем, в русской литературе на подобную тему уже высказывались. Кто не помнит хрестоматийного: «Кто строил эту дорогу? - Петр Андреевич Клейнмихель, душечка»? Вот и М.Зощенко «…на самом деле увидел подлинную перестройку, подлинную гордость строителей и подлинные изменения психики у многих (сейчас можно назвать так) товарищей». В народе давно сказано: «Увяз коготок, всей птичке пропасть». В страшном 1937-м ему, как всем прочим, не удастся «сохранять невинность» и придется выступать на собраниях по поводу «преступлений» троцкистов:
«Ни о какой жалости не может быть и речи! Я, считавший себя знатоком человеческой совести, никогда не предполагал, что можно совместить столько подлости и грязи, сколько совмещали в себе Пятаков, Радек, Сокольников, и другие фашистские наймиты».
Придется вместе со всеми «требовать расстрелять всю фашистскую шайку - всех до единого!» 1 февраля 1939 года в числе ста двух человек Зощенко был награжден орденом Трудового Красного Знамени. Казалось бы, на его месте теперь можно успокоиться, но он прекрасно понимал, что власть упорно не хотела признавать его «своим». Ломая и насилуя себя, он будет позже писать и детские рассказы о Ленине, и рассказы о партизанах. Но подозрительное отношение к нему властей и правоверных ортодоксов из среды коллег будет преследовать его и долгое время после смерти. Горькое признание, вынесенное в эпиграф, сделано им в письме к К.Чуковскому за несколько месяцев до смерти.
О его писательской судьбе написано много, и нет смысла повторять уже известное. И уже тем более мы сегодня не имеем права судить художника, жившего во времена, когда «…нам как будто бы иной раз выгодно быть неживым», как сказано в его «Голубой книге» в истории под названием «Происшествие на Волге».
Страшный этот парадокс станет основой пьесы «Самоубийца» (1929) другого гениального автора со схожей судьбой - Н.Эрдмана. Семену Подсекальникову, как и героям Зощенко, не повезло хотя бы потому, что их угораздило родиться в «историческое время»:
«Разве я уклонялся от общей участи? Разве я убежал от Октябрьской революции? Весь Октябрь и из дому не выходил. У меня есть свидетели. А прошу я немногого. Все строительство наше, все достижения, мировые пожары, завоевания – все оставьте себе. Мне же дайте, товарищи, только тихую жизнь и приличное жалованье».
Но ни того, ни другого таким, как он, власть давать не собиралась, и для него складывается ситуация, при которой быть покойником оказывается и удобней и безопасней. Впрочем, и умереть-то ему спокойно не дают. Как стервятники на мертвечину, сразу же слетятся те, кто захочет использовать его смерть в своих шкурных интересах:
«Раньше люди имели идею и хотели за нее умирать. В настоящее время люди, которые хотят умирать, не имеют идеи, а люди, которые имеют идею, не хотят умирать. С этим надо бороться. Теперь больше, чем когда бы то ни было, нам нужны идеологические покойники. Пусть покойник льет воду на нашу мельницу».
Эта мысль Эрдмана возникла впервые не в этой пьесе. Еще раньше (1924) в сценке, написанной к водевилю Д.Ленского «Лев Гурыч Синичкин», Пустославцев скажет: «Почему нам, товарищи, близок Шекспир? Потому что он умер. Я считаю, что смерть - это самое незаменимое качество для каждого автора».
Не может не удивлять две вещи. С одной стороны, гениальная прозорливость молодого драматурга - «идеологических покойников» в стране скоро будет в избытке. С другой стороны, исключительная наивность автора, мечтавшего в этой обстановке увидеть свою пьесу на сцене. Она была передана В.Мейерхольду в 1928 году, но опубликована на родине только через 60 лет!
Беспощадно-точный и страшный диагноз поставлен в этой пьесе: «Вот в Союзе сто сорок миллионов, товарищи, и кого-нибудь каждый миллион боится, а я никого не боюсь. Никого».
Не удивительно, что в этой мрачной, сгущенной атмосфере страха случаются анекдотические совпадения. Решившись покончить жизнь самоубийством, Подсекальников наконец избавляется от чувства страха и решается на неслыханный по дерзости поступок:
«Я сейчас, дорогие товарищи, в Кремль позвоню. Прямо в Кремль. Прямо в красное сердце советской республики. Позвоню... и кого-нибудь там… изругаю по-матерному».
А в рассказе Зощенко «Неприятная история», написанном практически одновременно с пьесой Эрдмана, скучающие гости так же звонят в Кремль. Интересно наблюдать за тем, как в небольшом, в две страницы, рассказе прописана крещендо тема животного страха, охватившего всех присутствующих: «Ой, тошнехонько! Зарезали меня, подлецы. Что теперь будет? Вешайте трубку! Вешайте в моей квартире трубку! Я не позволю в моей квартире с вождями разговаривать…»
Как и в случае с А. Грибоедовым, пьеса которого, по убеждению Пушкина, «разойдется на пословицы», там и нереализованная пьеса Н.Эрдмана концентрическими кругами разошлась на пословицы и анекдоты. А в «награду» автор, как водится, будет арестован и позже отправлен в ссылку. Как это иногда бывает, персонаж оказался «умнее» автора. Ведь именно его Егорушка его же и предупреждал: «Слово не воробей, выпустишь – не поймаешь, так вот, значит, выпустишь – не поймаешь, а за это тебя поймают и не выпустят».
Это и случилось. Находясь в сибирской ссылке, письма к матери он будет подписывать невеселым именем «мамин-сибиряк» и сочинит еще один невеселый стишок, после которого практически замолчит навсегда:
 

 Раз ГПУ, зайдя к Эзопу,
схватило старика за жопу.
Смысл этой басни, видно, ясен:
Довольно с нас подобных басен!