Из «Года литературы» в «Год кино»

В конце декабря в Евпатории я оказался совсем неслучайно. Как мне стало известно, Президиум Государственного Совета Республики Крым постановил присудить прозаику, критику, литературоведу Е.Г.Никифорову Государственную премию Республики Крым за 2015 год в номинации «Литература (поэзия, проза, публицистика, за «роман-исследование» «Центурии Антона Чехова» в 2-х томах.
Узнав накануне, что 24 декабря в евпаторийской Центральной библиотеке имени А.С. Пушкина состоится официальное закрытие «Года литературы», я направился прямо туда. Здесь-то, в такой-то день, как мне представлялось, я уж точно встречу «прозаика, критика и литературоведа» Е.Никифорова.
Мероприятие действительно было организовано и проведено официально и торжественно, как потом напишет городская газета, «с широким участием общественности, представителей городской администрации, писателей, музыкантов и читателей». Каково же было моё удивление, когда, внимательно оглядев читальный зал, среди присутствующих «представителей общественности», «писателей, музыкантов и читателей» «именинника» я не обнаружил! «Не захворал ли часом?..» – подумал я и направился прямиком к нему домой. Редакционное задание выполнять всё равно было нужно.
 
Как эпически писалось в репортёрских отчётах в позапрошлом веке, «Известного писателя имярек я застал сидящим за письменным столом…» Прозаика, критика, литературоведа Е.Г.Никифорова и я застал за его письменным столом. С тем лишь уточнением, что он в кромешной темноте!.. при трёх горящих свечах!.. сидел перед клавиатурой ноутбука!.. и набирал какую-то очередную свою работу!..
Вот он «реализм действительной жизни»! – подумал я словами великого Достоевского, и тут же для себя уточнил его: «Нет, это не реализм, это что ни на есть сюрреализм действительной крымской жизни!..» И, воспользовавшись наличием при себе фотоаппарата, поспещил запечатлеть для истории этот социальный крымский оксюморон. Ведь если когда-нибудь потом попытаешься рассказать, что это было возможно в начале третьего тысячелетия в цивилизованной стране, тебя могут поднять на смех. Однако было!
Выслушав мои сбивчивые риторические недоумения, писатель выключил компьютер, - «Нужно поберечь аккумулятор» - и равнодушно добавил: «Про меня забыли…». И то, что он невольно процитировал финальную реплику слуги Фирса из «Вишнёвого сада», лишний раз подтвердило, что автор по-прежнему находится в чеховском тренде.
Но, видя, что этого для меня было явно недостаточно, автор покладисто добавил: «Писатель должен писать! Ты же меня сто лет знаешь, знаешь, что я терпеть не могу мельтешить и высовываться не по делу. Если хочешь, так и назови свой будущий материал: «Невысовывающийся» или «Немельтешащий». Дарю название... Когда ещё сказано: «служенье муз не терпит суеты». - «Но я-то приехал не для этого! Ты-то ведь как-никак лауреатом Госпремии стал…» - «А ничего... Я ведь тут вот о чём на днях подумал. То, что заметили и оценили мои «Центурии» на самом финише «Года литературы», спору нет, хорошо. Но следующий-то 2016 год объявлен «Годом кино»… - «Ну и что с того?..» - «Вот те на!.. А ты забыл, что жанр последнего моего романа «Дом-музей» мной же обозначен как…» - «Действительно! - воскликнул я. - Как же я забыл, - «Кинороман!..» – «То то же. Правда, со стороны глядя, можно подумать, что я специально успел «подсуетиться» и загодя ахнул конъюнктурную «нетленку». Так, пожалуй, злопыхатели потом могут сказать… Ты ведь сам к кинороману предисловие писал…» - «Какая к чёрту «конъюнктурная»?.. Если помнишь, основные мотивы и детали романа ты мне ещё черте когда рассказывал… Фрагменты из него публиковал…» - «Давай вот что сделаем. Заморачиваться с «Годом литературы» не станем. Как говорится, проехали и забыли. Ты лучше возьми и напечатай в газете это своё предисловие к моему «кинороману». Это будет самым лучшим началом «Года кино»… Тебе - респект и уважуха, а мне – неплохой пиар. Я ведь до сих пор презентации не удосужился организовать…»
А я закончил наш разговор цитатой из «Вишнёвого сада»: «Эх ты… недотёпа!..» А что до «Предисловия» к кинороману, то вот оно:
«Чуден официозный литературный процесс при тихой застойной погоде, когда торжественно и плавно мчит он полные державные воды свои в океан мировой литературы!..
Автор сего «киноромана» принадлежат к тому межеумочному поколению, представителей которого формировали идеи и практика шестидесятничества, но на подножку этого, то знаменитого, то проклинаемого, то презираемого, «поезда» они, по возрасту, вскочить не успели. И вынужденно остались «на перроне».
На их долю выпали благословенные «застойные» годы с официозно культивируемым «сю-сюреализмом». И потому многие из них вынужденно и самоотречённо стали активными обитателями социального андеграунда. Андеграунд «сходил в народ» не хуже народовольцев, но ему это в трудовой стаж не засчитали. В своё время для молодого Максима Горького «хождение в народ» стало и доблестью, и интеллектуальным подвигом. Для официальной же стратификации представителей андеграунда 70-80 годов это «хождение» стало синонимом нонконформизма и умеренного диссидентства, слава Богу, не всегда подпадающего под юрисдикцию самого справедливого в мире Уголовного кодекса.
Творчество «в стол» на долгие годы для многих из них стало работой и досугом, страстью и проклятием, Синаем и Голгофой. Интеллектуальный багаж тогдашних кочегаров, сторожей, истопников и грузчиков мог бы запросто посоперничать с багажом дипломированных выпускников многих престижных ВУЗов, получавших официальное образование. Справедливости ради, не лишне отметить, что сегодня имена тех пресловутых «кочегаров» можно отыскать в самых авторитетных энциклопедиях, справочниках и википедиях.
Давно сказано: «Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции, у моря». Оказывается, пребывая физически в «провинции», можно оставаться активным фигурантом даже для метрополии и не выпадать из общего культурного контекста. Напротив, даже из этой вынужденной географической маргинальности при желании можно извлечь положительные итоги.
Автор «Дома-музея» был рабочим сцены, продавцом, сторожем, сантехником, стрелком ВОХР, садовым рабочим, оператором копировальной машины, воспитателем, руководителем школьных кружков... Кроме того, руководил литературным объединением при городской газете и межшкольным «Пресс-центром». Наконец, был гимназическим учителем...
Работая в гимназии, преподавал русскую, украинскую и зарубежную литературу, народоведение, мифологию, историю Древнего мира, мировую художественную культуру, введение в научно-исследовательскую деятельность, рисование, черчение и руководил научной работой учащихся в рамках Малой Академии Наук.
Его ученики стали журналистами и преподавателями, искусствоведами и киноведами, учителями и юристами, специалистами по международному туристическому бизнесу и дизайнерами. Есть среди них и авторы собственных поэтических и прозаических книг...
А создаваемое когда-то «в стол» постепенно и неустанно материализовалось в статьи и исследования от В. Аксёнова и Б. Балтера до Д. Хармса и А. Чехова.
А. П. Чехов для Е. Никифорова — особая статья! Исследованию его творчества автор посвятил большую часть своей жизни. Тому свидетельством книги: «А. П. Чехов газами провинциала» (2002), «Центурии Антона Чехова» и 2 х т. (2013), «Злоумышленник, или Антон Чехов как постмодернист» (пока рукопись) и десятки статей, помещённых в различных уважаемых научных изданиях.
Особо стоит отметить благодарную памятливость автора. В своих статьях он неназойливо напоминал нам о жизни и творчестве уже ушедших и, что греха таить, порой неблагодарно забываемых нами земляках: Б. Балтере, А Вишневом, Ю. Волкове, Г. Глушнёве, В. Домбровском, Б Завальнюке, А. Зарубине, В. Коробове, С. Новикове, В.Снеговской, А. Ткаченко, О. Шушеначеве...
А если оглянуться на то, что сегодня, уже по инерции, продолжают называть «литературным процессом», то и здесь фигура автора «киноромана» не потеряется. В наши дни, когда институт профессионального редактирования практически отмер, а «критика» превратилась в отдел самообслуживания сочинителей-самозванцев (по большей части — пиитов!), Е. Никифоров, как сердитый Дон Кихот, почти в одиночку пытается противостоять валу графомании и бездарности. Своим едким и точным пером он упорно старается напоминать о том, что такое хорошо и что такое плохо в настоящей литературе. Читателям «Литературной газеты» + «Курьер культуры» хорошо памятны материалы, подписанные его именем. А едкие эпиграммы — на слуху у многих профессиональных литераторов.
По большому счёту, в «киноромане» «Дом-музей», несмотря на его нетривиальную форму, читатель с подготовленным музыкальным слухом вполне может усмотреть признаки жанра «Реквиема» и даже вычленить некоторые обязательные его части: «Gloria» («Слава»), «Credo» («Верую»), «Tuba mirum» («Чудесная труба») и т.д. Эпиграф «Товарищам и друзьям, близким и далёким, живым и ушедшим», как камертон, помогает это сделать.
Особенность таланта Е. Никифорова — о серьёзных академических проблемах писать нескучно, а в ткань произведений более «лёгкого» жанра вплетать такие тонкие аллюзии, парафразы и «цитаты», разглядеть которые может только очень «профессиональный» читатель. Терминологические «подсказки» из арсенала постмодернизма (паратекстуальность, интертекстуальность и т.п.) вполне помогут определиться читателю в своём отношении к тексту «киноромана». Неслучайно в финале повествования статуарно возникнут «Девы-птицы» из современной культурной мифологии — Аллюзия, Реминисценция, Деконструкция и «древний стервятник Анахронизм». И тогда станет понятно, что финальная «путаница», когда вдруг перестаёшь понимать, кто автор, а кто персонаж, не по авторскому недосмотру допущена. Тогда совсем иным смыслом наполнится и финал романа, как будто на наших глазах дописанный самой жизнью.
Как-то в статье «Автоинтервью» Е. Никифоров писал: «Я всегда твёрдо исповедовал, для академического человека, быть может, раскольническое, убеждение в том, что филологическая наука не обязательно должна быть скучной. Наверное, именно поэтому я и не стал чисто академическим учёным. И вместо двух-трёх вполне возможных диссертаций написал о Чехове три книги и несколько десятков статей, часть из которых публиковалась в уважаемых научных сборниках».и.
А кроме них — была изящная детская повесть «У самого синего моря», фрагмент из которой, говорят, даже включался в какой-то экспериментальный школьный учебник по русской литературе. Была из рук вон смешная и одновременно печальная повесть (впрочем, как сказано в подзаголовке, «Курортный роман эпохи перестройки») «А я играю на гармошке». Была книга «Сентиментальная командировка в Германию и Францию, или В Тулу с самоваром», которая блистательно продолжила ныне вовсе отмерший жанр «литературы путешествий». Закрыв эту книгу, понимаешь, откуда и почему бывшие ученики автора сами стали искусствоведами, культурологами, журналистами и сочинителями.
Заканчивая это «Предисловие», предвижу недоумённое вопрошание потенциального читателя: «А где же о самой-то книге?..» Но, честное слово, последнее дело «своими словами» пересказывать нетривиальный текст! Тем более, совсем никуда не годится пересказывать содержание «кино»! За это могут и побить. Так что читайте сами. Честное слово, о потерянном времени не пожалеете, и ваше отношение к свой родной диаспоре немного изменится в пользу последней. Не зря древние римляне говорили: «Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме»!
В связи с тем, что некоторым образом я и сам (не по своей воле!) оказался фигурантом, по-киношному — статистом, этого киноромана, то, завершая своё «Предисловие», из скромности подпишусь следующим образом:
В-ъ 3-ъ.

*  *  *

Потерянный дом-музей, или Разговоры с Дедулей.
(О «киноромане» Е. Никифорова» «Дом-музей»)

Чтоб снова усильем зеркальным
Собрать в неминуемый круг
Навечно! - Рисунком наскальным
Невечных друзей и подруг.
С.Новиков

Наверное, именно такую задачу ставил перед собой автор – «навечно собрать» под одной обложкой «невечных друзей и подруг», спутников его лихой студенческой молодости, проведённой в Крыму в 60-е и 70-е годы прошлого (уже прошлого!) века.
Порой, когда читаешь этот роман, действие которого связано с Крымом, всегда хочется сделать скидку на то, что, дескать, произведение-то может и не очень-то впечатляет, но зато отражает крымские реалии, а потому и читать его и хочется, и можется, и пускаешь сентиментальную слезу по небритой щеке при описании какого-нибудь с детства тебе знакомого уголка или парка и пр. и пр. В данном случае, тем не менее, скидок на «крымскость» романа делать совершенно не приходится, так как, во-первых, его действие проходит далеко не всегда в Крыму, а во-вторых, «Дом-музей» отлично читается и без всяких дополнительных местечковых индульгенций. Несмотря на то, что описывать фабулу произведения – дело неблагодарное (чуть было не напечатал «неблагодраное»), попытаюсь вкратце рассказать о сюжете романа. Главным героем, вокруг которого вращается действие, является некий практикант-журналист по прозвищу «Дедуля». Ещё в отрочестве героя, при неких не совсем объяснимых обстоятельствах, в прямом смысле слова «шандарахнуло» молнией, после чего он, с одной стороны, совершенно поседел (отсюда и прозвище), а с другой – обзавелся периодически включающимися у него сверхъестественными способностями предсказывать будущее или видеть прошлое. Впрочем, чтобы вы не вообразили себе эдакого советского «Гарри Поттера», данные способности у Дедули проявлялись далеко не всегда, да и использовал он их преимущественно для таких вполне себе «земных» целей, как войти со случайным собутыльником в ведомственный ресторан или пролистать в уме неблаговидное прошлое соседа по коммуналке.
Несмотря на то, что в отдельных моментах в Дедуле можно отчетливо увидеть некое alter ego самого Е. Никифорова, автор появляется в романе также и под своей собственной фамилией (а ещё точнее, под студенческим прозвищем «Кефир»).
Действие «Дома-музея» происходит в 70-е годы в Крыму, преимущественно во всеми любимых Ялте, Симферополе, Коктебеле и Бахчисарае, хотя периодически смещается как во времени, так и в пространстве, совсем в другие местности и эпохи (не выходя, впрочем, из географических и временных рамок послевоенного СССР). Перед глазами Дедули, как в калейдоскопе, проходят судьбы реальных и выдуманных персонажей: Сёмы (лилипута-чечёточника с уголовным прошлым), изобретателя ЛАВВиПа (Летательного Аппарата Вертикального Взлета и Посадки) В.И. Чурина, Иван Иваныча – сторожа престижной дачи-музея (действие романа вращается как раз вокруг и около этого исторического здания), безногого инвалида Стёпы, вдовы маститого писателя Музетты, татарского старика-чобана – сторожа псевдосредневекового киногорода, и многие, многие другие. В романе появляются и исчезают зловредный стукач-аспирант, пропойца-морячок, ГБшники, милиционеры, крымско-московские поэты и литературоведы. В какой-то момент в действие романа сверхъестественным образом вмешиваются Сталин и Берия, вкушающие в подвале секретного винохранилища раритетные массандровские вина, а сам Дедуля, подальше от греха, в самом прямом смысле улетучивается из Ялты на вышеуказанном ЛАВВиПе.
«Дом-музей» начинается колдобиной, встряхнувшей троллейбус на трассе Симферополь–Ялта, а заканчивается появлением на всем известном симферопольском вокзале, через который прошли и проехали все классики и неклассики советской литературы… ну, конечно же, не Герострата (хотя и он сам тоже угадывается на дальнем фоне), а великого и прекрасного Василия Палыча, уже начавшего тогда создавать свой культовый «Остров Крым». Действие произведения поделено не на традиционные главы и части, а условно, на той или иной степени продолжительности «кинокадры», каковых в нем аж 270. Особенно трогает появления на страницах романа уже почти забытых, да и вовсе неизвестных ныне – а поэтому вдвойне дорогих крымскому сердцу – таврических поэтов и литераторов: Ю. Макеева (в книге – Маккавеева), В. Зуева (в книге чаще как «Непалыч»), Н. Ярко, Б. Бабушкина, А. Парщикова, «мустанга крымской поэзии» А. Ткаченко, А. Вишневого, да и многих других. А ведь жили все они рядом с нами (некоторые живут и поныне) и писали прекрасные стихи, цитаты из которых вы в изобилие найдёте в романе. Особенно щемяще звучит печальное жизнеописание, пожалуй, самого талантливого из них – С.Л. Новикова, чей уникальный литературно-эпистолярный архив был попросту выброшен на свалку после его смерти. А ведь когда-то его знала вся литературная богема, а стихи печатались в «Юности» и «Новом мире», причём, неоднократно!..

Как это у него там про зимнюю Ялту?..

Когда над морем снегопад,
Все восклицанья невпопад.
И все сравнения не в счёт,
Когда над морем снег идёт.
И мы молчим с тобой, боясь
Нарушить голосом своим
Небес торжественную связь
С накатом волн береговым.
А чайки хриплые в порту,
От удивленья ошалев,
Буксирчику спешат вослед
И снег хватают на лету.

Эти минорные строки Никифоров цитирует в романе, а после сразу вспоминает И. Бродского: «Январь в Крыму. На черноморский брег зима приходит как бы для забавы…» Действительно, параллель напрашивается сама собой, и авторской фантазией Е. Никифорова поэт Новиков встречается с поэтом Бродским в зимней Ялте... И неважно, что в реальности такой встречи не было – но ведь могла же быть?! Чего только а наших жизнях могло бы быть!..
Вообще, читателю романа часто придётся пытаться отсеивать события, действительно имевшие место (скажем, появление в симферопольской пивной никому неведомого старичка, у которого в баснословные времена останавливался на ночлег сам В. Хлебников!), от событий, никогда не происходивших – как скажем, восседание подвыпившего Бродского на кресле у поэта Новикова в его ялтинском доме, на улице Балаклавской (кстати, как указывает автор романа в описании жилища поэта, на вышеупомянутом кресле действительно бывал, восседал, сочинял и читал вслух почти весь крымско-московский литературно-конформистский бомонд 70-х и 80-х).
Потрясающе насыщен (а местами, пожалуй, и несколько перенасыщен) повествовательный материал романа. То, возносясь в облака сложнейшей филологической терминологии, автор предаётся упоительному сравнительному литературоведению; то, напротив, стремительным домкратом падает в клоаку блатного и маргинального арго инвалидов, уголовников, вертухаев и бытовых антисемитов. При этом он вспомнит, скажем, и брейгелевские мотивы в «Зеркале» А.Тарковского, и подшутит над ленинской брошюрой, переименованной им в работу «Алкоголизм как высшая и последняя стадия интеллигентности», и разъяснит вам все особенности зэковских татуировок: «ЛЮКС», «ТУЗ», «СЭР» и «ЛОРД»…
Поколение читателей, жившее в послевоенную эпоху, с наслаждением посмакует и поностальгирует над бытовавшими в то время шутками-прибаутками, язвительными пословицами, поговорками и присказками, подивится полузабытым скабрёзностям, в то время как читатели современного XXI века найдут аллюзии на самые последние постмодернистские фенечки и навороты. И тем и другим, я думаю, будет весьма интересно расшифровать многие отсылки автора к устному фольклору 40-х – 90-х годов прошлого ХХ века. Некоторые из них автор расшифровывает по ходу действия, а над другими – придётся поломать голову самому (и даже всезнающий google не всегда сможет в этом помочь).
Скажем, что значит фраза: «В чащах юга жил-был цитрус, да, но фальшивый экземпляр»?.. Ага, не знаете, дети и юзеры потерянной эпохи компьютерных кибордов!.. А так, оказывается, в те исторические времена проверяли клавиатуру пишущих машинок и телеграфных аппаратов (даже в 80-е, когда ваш покорный слуга впервые сел перед торжественно возвышающейся тушей ископаемой пишмашинки, это делали путём набора тривиальных «ролдж», «павыф», «йцуке» и т.д.).
А как, оказывается, легче всего мнемонически запомнить начало русского алфавита? А выговорите-ка «Ах, Бабушка, Ваш Гришка Дурак – Ездил, Ёжась, Жениться Зимой»! А в каком году «ихний «рыбак» испугался нашего «карпа»?.. Тут уже и всеведающий google не поможет: оказывается, в 1975 году, когда американский шахматист-«рыбак» Фишер отказался играть с советским гением Анатолием Карповым за звание чемпиона мира. Подобных хронотопных перлов и диамантов в романе рассыпано более чем достаточно.
На что же похож «Дом-музей»?.. Перекличек – как стилизационных, так и сюжетных – найти можно достаточно много. Мне же многие пассажи своей лирической просветлённостью напомнили незабвенную «Бочкотару», ну и, конечно, эпохальный «Остров» (впрочем, учитывая, что Василий Палыч - не путать с Сергеем Валерьевичем! - является одним из действующих лиц романа, автор этого и не скрывает). Впрочем, ещё больше роман напоминает аксёновскую «Таинственную страсть» – также как и «Дом-музей», в известной степени, являющуюся беллетризированными мемуарами.
Полёт Дедули над Крымом на ЛАВВиПе чем-то похож на улетевший «Потерянный дом» покойного Житинского (кстати, некогда знаменитый, а ныне тоже потихоньку забываемый «рок-дилетант» Житинский также урождённый крымчанин, а ещё точнее – симферополец). «Сталинский» пассаж вызовет ассоциацию с «Пирами Валтасара», а прорывающаяся местами полууголовная скабрёзщина – с прозой Ю.Алешковского.
Впрочем, завершая обзор (или просмотр?) «киноромана», скажу, что не очень важно, что и кто вдохновляли писателя на его созидание. Произведение является своеобразным гимном золотой эпохи студенческой молодости автора, и читать «Дом-музей» стоит отнюдь не из-за его крымской ситуативности. В нём есть всё, что было в лучших образцах «городской» прозы 70-х, а отсутствие «старой дуры, нашей чопорной цензуры», позволило туда внести и то, чего в ней по объективным обстоятельствам просто не могло быть по определению.
Крайне хотелось бы видеть «кино-роман» опубликованным в центральных издательствах нашей вновь обретённой Родины, а ещё больше хотелось бы видеть его кинематографическую версию. Ведь это же, в конце концов, «кинороман»!..
P.S. Кстати говоря, как будто специально, как рояль в кустах, крымское телевидение (студия «ЛИК») совсем недавно показало занимательный сюжет, посвящённый Е. Никифорову и его «кино-роману». При желании, его можно отыскать на сайте: «Дом писателей. Крым. Севастополь». Сюжет отнюдь не скучный, и, благодаря ему, фигура самого автора дополнится неожиданными нетривиальными сторонами.

М.Кизилов,
доктор философских наук
(Oxford)

*  *  *

Ялта 1970-х годов, Иосиф Сталин и Лаврентий Берия, неиссякаемый старинный винподвал, вокзал провинциального Бахчисарая, среда писателей и поэтов Крыма…
Ностальгия и фантасмагория, реализм и постмодернизм - всё это есть в «киноромане» Евгения Никифорова. Свидетелем и участником многого из описанного он был сам, другие события прошлого скрупулёзно восстанавливал, консультируясь с историками. Получилось забавно, местами весело, местами грустно.
Любовь к Крыму сквозит буквально в каждой строке текста. Читается с удовольствием и не без пользы. Настоящий «Дом-музей» со знакомыми и незнакомыми персонажами, раритетами и артефактами!

А.Зарубин
историк (Симферополь)

*  *  *

Прочитала кинороман. Жалко, что только 500 экз.! Людей, которые поймут и аллюзии, и парафразы, и скрытые цитаты и которые хоть чуть-чуть знакомы с латынью, не так уж мало. Есть где разгуляться и профессиональным литературоведам (в хорошем смысле этого слова). Я даже всплакнула не раз... Особенно тронул кадр 246. Всё это правда, и надо как-то с этим жить.

Наталья Кизилова,
преподаватель медуниверситета
(Симферополь)

*  *  *

А почему, собственно, «кинороман»? Что это — сценарий для фильма или роман, по которому планируется снять фильм? А может быть это своеобразный пиар – ход? – рассуждал я, перелистывая роман Евгения Никифорова «Дом-музей». — Романов пишется множество, а вот «кинороман», это, пожалуй, эксклюзив, возможно призванный таким экстравагантным способом подогреть читательский интерес.
Не стану утверждать, что до конца разгадал авторский замысел, но у меня сложилось впечатление, что автор умышленно при написании романа использовал технику пуантилизма. Это когда художник пишет картину отдельными точечными мазками, избегая смешивания красок на палитре, и уже написанная на холсте картина находит законченную форму в зрительском восприятии. Другими словами, зритель невольно становится соавтором произведения, создавая в своем воображении образ авторского замысла.
В романе Евгения Никифорова «мазки» представлены в виде своеобразных «кинокадров», как называет их сам автор. Но зачастую возникает ощущение, что «кинокадры» эти не связаны между собой, ни по смыслу, ни по стилю, ни по общему замыслу повествования. Документальное «кино», в котором легко угадываются ныне здравствующие и недавно ушедшие из жизни персонажи, постепенно превращается в фантасмагорию, сюрреализм, где уже невозможно отличить вымышленное от действительного. Где главный герой парит над землей на загадочном аппарате вертикального взлета и посадки, созданного на базе советского велосипеда «Харьков», а по винным подвалам «Массандры» глубокой ночью прогуливается генералиссимус Сталин в компании грозного наркома НКВД Лаврентия Берии. Автор умышленно или случайно оставил отснятые кадры на «монтажном столике» и читателю не остается ничего другого, как самому начать выстраивать сюжетные линии. Пытаясь, при этом, соединить воедино не соединяемые судьбы героев романа: девушки – пианистки, Сени – лилипута, «Змея – Горыныча», сторожа с дачи писателя, безногого инвалида и многих других персонажей, которые, на первый взгляд, не имеют между собой ничего общего. Возможно, в этом как раз и состоит прелесть романа и профессионализм автора, который сумел из неких разрозненных и несовместимых деталей создать гармоничную картину бытия, похожую на нашу жизнь, которая иногда тоже соткана из разрозненного и несовместимого.
Герои романа Евгения Никифорова — люди пьющие или, по крайней мере, выпивающие. К извечным российским проблемам — дуракам и дорогам — вполне можно отнести и пьянство, но сейчас не об этом. Принято считать, что неповторимая аура крымской земли наполняет вдохновением сердца творчески одаренных людей, и именно поэтому в Крыму было создано такое множество уникальных литературных шедевров. Это бесспорно, но нельзя отрицать, что некое таинство, способное аккумулировать творческую энергию, сокрыто и в крымском вине. Виноделы давно заметили одну любопытную особенность. Когда ранней весной в лозе начинается движение сока, в тот же момент необъяснимое возбуждение происходит и в молодом вине, наглухо запертом в винных подвалах. Нечто подобное, как мне думается, случается и с творчески одаренными личностями, когда крымское вино окропляет их души терпкой сладостью вдохновения.
Что обычно напоминало миллионам советских граждан о посещении Крыма? Пылящиеся в сервантах лакированные ракушки, пара-тройка глянцевых фото на фоне «Ласточкиного гнезда», да пустая бутылка сувенирного «Муската», бережно хранимая и ещё источающая изысканные ароматы винных подвалов южнобережья. Миллионы советских граждан не имели ни малейшего представления о существовании пивных баров на улице «Воровского» и у кинотеатра «Мир», или, скажем, винного бара гостиницы «Москва», а между тем, это были знаковые места для каждого симферопольца, чья молодость пришлась на семидесятые годы прошедшего столетия. Такие места наверняка существовали и в других городах Крыма, их, как правило, не вносили в глянцевые путеводители курортных достопримечательностей, но они были хорошо известны местным завсегдатаем.
Мне думается, что далеко не случайно значительную часть своего времени герои романа проводят в подобных заведениях. Выходит, что именно тогда в этих ничем не примечательных «забегаловках», как принято, было называть их, вершилось что-то важное, что-то настоящее, то, что легло в основу мировоззрения целого поколения авторов. Мы с легким придыханием, и надо сказать по праву, относимся к эпохе «шестидесятников», эпохе, которая вдребезги разрушила, казалось бы, незыблемые устои, заставляя миллионы советских граждан по-иному взглянуть на происходящие вокруг события. Но совершенно не заслуженно, с моей точки зрения, принижаем роль поколения авторов, шедших следом, пренебрежительно называя время, в котором им выпало жить, «застоем». А ведь именно им, вернее их поколению, посчастливилось вживую слышать Высоцкого и Окуджаву, пробираться на «галерку» политехнического музея, с трепетом вслушиваясь в строки Рождественского, Евтушенко, Ахмадулиной; ведь это они могли запросто встретить Василия Аксёнова в буфете симферопольского вокзала. Но всё же главная их заслуга в том, что они сумели протянуть между поколениями незримые нити, сохранить дух бунтарства, который и сегодня наполняет их произведения неповторимыми оттенками весенней оттепели. Без всякого сомнения, ярким представителем поколения «пост-шестидесятников» (назовём его так) является и Евгений Никифоров.
Чем ещё задел меня за душу «кинороман»? Уникальной подборкой стихов крымских авторов, строки которых тонкой вязью вплетены в общую цепь повествования. При этом автор так чётко расставляет акценты, что прочитанное, и, казалось бы, давно известное стихотворение приобретает совершенно иное звучание, совершенно иное восприятие. Читая произведение Евгения Никифорова, я постоянно возвращался на несколько страниц назад, чтобы снова и снова насладиться стихотворными строками, так кстати оказавшимися на страницах киноромана.
Не существует произведений искусства, которые безоговорочно можно было бы причислить к мировым шедеврам, равно как нет произведений, которые однозначно можно было бы отнести к несостоявшимся или провальным. Кинороман Евгения Никифорова «Дом-музей», это произведение с двойным дном. Поверхностное, небрежное прочтение романа не откроет читателю истинного смысла, заложенного автором в этом произведении. Для того чтобы понять гармонию, проникнуть в глубину, да и просто получить удовольствие от прочитанного, читателю придётся включиться в работу. Ему предстоит самостоятельно достроить намеченные автором сюжетные линии, по своему соединить оборванные нити в судьбах героев, да и вообще постичь глубинный смысл авторского замысла. Выход в свет киноромана Евгения Никифорова «Дом-музей», без всякого сомнения, событие знаковое, и мне остается только пожелать приятного и полезного прочтения.

Владимир Сорокин, секретарь крымского отделения
Союза писателей России
(Симферополь)

*  *  *

Ялта зачитывается «Домом-музеем», крики со всех сторон: «Автора! Автора на сцену!» Егиазаров отгадывает героев. Его знакомая поэтесса по ночам рыскает по страницам твоей книги, как по своей прошедшей жизни, и не тушит свет до рассвета! Подарил ей экземпляр книги как бы от тебя. Она на седьмом небе! По приезде можно будет оставить ей автограф. У людей болит в душе. Время неизлечимо, если оно попадает куда-то зачем-то…
«Не пропадёт ваш скорбный труд и дум…» смешливое… Не знаю… Я время от времени читаю, вторично благодарю за книгу. Хорошо, что ты всё это сделал. Столько прожито, а не отмечено памятью, книгой. Писать надо и помнить надо. Всё это не для разговора в благодарственной записке.
Твою книгу с автографом оставляю себе для ночных чтений.

Николай Алипов,
член Союза российских писателей
(Москва)

*  *  *

Книгу читал урывками с разных мест - то что-то в центре, то в конце и лишь потом начал сначала. И в этом, как оказалось, даже был некий смысл. Главное - что Никифоров выдал на гора текст высокой пробы. Порой, настолько высокой, что я даже сразу присвоил ему статус «филологический роман».
Причём, текст настолько насыщен культурологическими, лингвистическими, и даже не побоюсь этого слова, - энциклопедическими подробностями, что это сразу отсекает от текста некую часть читателей, которые просто не готовы к такой прозе. Но зато для другой части читателей этот текст, словно погружение в мир иной, который мы за эти годы почти потеряли и который, скорее всего, уже не вернуть.
В каком-то смысле, этот роман и есть памятник этому миру. Пусть и в некотором камерном отражении (на крымских реалиях). Эту книгу нужно не читать, а изучать... Что и будут делать различные историки литературы, аспиранты, филологи, краеведы и пр. Что касается эмоционального восприятия текста, то, конечно, это центральная часть книги, связанная с Сергеем Новиковым, его домом и кругом вокруг дома.
По ходу чтения у меня даже возникла мысль, что это и есть первый круг «дома-музея», а потом будет второй круг (в который непременно должен войти и дом самого автора), вбирающий в себя новых героев и даже третий круг (Аксёнов, Ткаченко и пр.), так сказать, уже за пределами Крыма...
Потом в какой-то момент была мысль, что в этом тексте как бы заархивированы три совершенно самостоятельных романа (о лилипутах, об инвалидах - совершенно отдельная, чрезвычайно болезненная и практически не отражённая тема, требующая своего писателя-терминатора, ну и, конечно, страницы о Серёге Новикове. До конца даже как-то не верилось, что автор все эти три вполне самодостаточные истории в конце концов завершит. Но у него это получилось!
Всё перекрыло наложение матриц Василия Аксёнова и Сергея Аксёнова (все об этом думали, но Е.Никифоров застолбил первым!). Так что автора можно только поздравить от всей души! Книга состоялась! А того сгущения слова, которого он добился в этом тексте, хватит и на много других текстов!

Александр Грановский,
член Союза писателей России
(Симферополь)

 

*  *  *

Женя, чувствую своим долгом поблагодарить тебя за доставленное удовольствие! Твой «ДОМ – МУЗЕЙ» - это нечто! Честное слово, последний раз я с таким кайфом, помнится, читал «Мастера и Маргариту» М.Булгакова. Спасибо за дарственную надпись и за посвящение! Всё прошло, как перед глазами, И Серёга, и «Мустанг», и всё-всё... А сколько поэтических образов! Одно только описание грозы в начале романа чего стоит! Лилипут, тюряга, дворики Евпатории, Аксёнов и др.- блеск!..
А прототип музея не наш ли музей им. Н. Бирюкова?.. И Анна Ильинична, какие-то общие характеристики и характеры есть, хотя, я понимаю, что это - литературный образ. Сталин и Берия… В общем, Женя, поздравляю тебя с неординарной литературной удачей.
Желаю удачи тебе и роману! Будьте благополучны!

Вячеслав Егиазаров,
член Союза писателей России
(Ялта).