Родители говели, но от обедни вернулись почему-то с запозданием. Павел Егорович на удивление был мрачен и долго возился в сенях. Мамаша, испуганно оглядываясь на дверь, успела шёпотом объяснить, что по пути папаша вывалился из саней.
- Ну вот, все ругают Анну Петровну клячей, - сказал Чехов, - а она, хоть ржаной соломой кормлена, любого лихача обставит.
- Антоша, будет тебе! Проговоришься, меня выдашь…
- Не бойтесь, мама, не выдам.
Но за обедом всё-таки не удержался.
- Что-то вы, папаша, не в духе сегодня? Слышал, всю ночь стонали. Не жиды ли снились?
- Вельзевул всю нощь являлся, - внушительно ответствовал Павел Егорович.
- Ну и каков он, враг человеческий? - не выдержал сын.
- Вельми страшен, - коротко отрезал папаша.
- И за какие такие ваши грехи?..
- По грехам и страсти! Это вы, господа дворяне, у нас без греха. Вам всё нипочём. Душе моя грешная, того ли восхотела еси?.. - он демонстративно возвёл очи горe и истово перекрестился..
Стало ясно, что Павел Егорович действительно не в духе. В такие минуты он обязательно вспоминал, что сыновья, получив университетские дипломы, стали дворянами, а он, всеми уважаемый купец второй гильдии, превратился в «невинно падшего»* разгильдяя** и вынужден теперь прозябать в мещанском сословии. Из своей собственной лавки перебраться в чужой амбар в Ветошных рядах на Ножевой линии! Чего доброго, дождёшься, что на старости лет начнут дразнить «Женихом из Ножевой линии»…*** В его-то годы служить конторщиком «с жалованием по тридцать рублей в месяц и с правом жить и столоваться» у хозяина! Для них же, сыновей неблагодарных, вторую гильдию выплачивал, чтобы освободить их от рекрутской повинности, да от порки. А вторая гильдия или первая - какая разница! Только и делов, что первогильдийным разрешается торговать за границей и иметь для этого морские суда, а приписанным ко 2-й гильдии - лишь речные.
Распалившись, Павел Егорович забывал о самом главном: купец первой гильдии обязан был объявить капитал в 50 тысяч, второй же только в 20 тысяч. Разница большая. Не хотел он вспоминать и том, что хоть те и другие равно могли быть награждаемы орденами и знаниями коммерц- и мануфактур-советников, зато только первогильдийным по табельным дням разрешалось носить шпагу и губернский мундир. И уж совсем не хотелось вспоминать ему, что по праздникам при Высочайших выходах купцы первой гильдии допускались в Андреевский зал Большого Кремлёвского дворца вместе с дворянством, духовенством и чиновниками не ниже VI класса! Так-то… Много раз он с обидой думал о том, что городские власти Таганрога вполне могли бы представить и его к Потомственному Почётному Гражданину (именно так - с прописной буквы ему и виделось это звание). Для этого нужно было или особое представление по какому-то важному поводу, или известная всем полезная для города деятельность на протяжении не менее чем десять лет. А ведь Павел Егорович на общественной ниве трудился подольше. По выборам купеческого общества утверждался таганрогским градоначальником даже членом торговой депутации! Но давно известно - нет пророка в своем отечестве!..
Впрочем, были ещё и «неторгующие купцы». Но эти, правда, просто, выплачивая ежегодный промысловый налог, выкупали гильдейское свидетельство, чтобы только пользоваться со-словными привилегиями.
Но как же не торговать?.. На что жить?.. Он же не таганрогский пиндос* Денальдо, который наловчился фальшивые сторублёвки в карандашах через таможню провозить. Он и не Марк Вальяно, прятавший контрабанду в припортовых катакомбах. Самое интересное, что весь город прекрасно об этом знал, как знал и о том, что уважаемый «негоциант» Варваци начинал своё «дело» с морского пиратства - просто-напросто грабил торговые корабли в Средиземном море.
Хоть и сказано в Первом Послании к коринфянам: «Пища не приближает нас к Богу: ибо, едим ли мы, ничего не приобретаем; не едим ли, ничего не теряем», многочисленное потомство одним Словом Божьим не накормишь.
О том же, что за свои финансовые «подвиги» Вальяно в конце концов всё-таки попал под суд, Павел Егорович предпочитал не вспоминать. А когда вспоминал, то сочувствия принципиально не выказывал, потому что, скорее всего, грек пожадничал на взятку ревизорам и поделом поплатился за скупость.
Но, спрашивается, на какие такие дивиденды, содержать ему, Павлу Чехову, весь этот вавилон сегодня, когда из-за людской зависти и козней пришлось отойти от дел?.. Однажды он в этом духе пожаловался купцу Гаврилову, у которого на старости лет и пришлось служить в конторщиках, но тот сочувствия не выказал, а напротив, холодно урезонил:
- Вавилон… Не гневите Господа, Павел Егорович. Вон, у Петра Алексеевича Бахрушина восемнадцать душ детей было! Половину Господь во младенчестве прибрал. Зато все четыре сына его дело продолжают и капиталы родительские приумножают. А у вас сынов поболее, да что-то никто из них ваш талант торговый не перенял. - Бывает, и с сынами трясут сумами, - попытался вывернуться Павел Егорович.
- На сынов нечего пенять. А то, по-вашему, получается, что вся порода в иноходца, один дедушка рысак! Решили из своего сословия выломиться, в дворяне переметнуться? Поддались искушению! Так ведь за всё в этой жизни платить надо, не хуже меня знаете. Чинобесие это от лукавого! Вот мы с вами по отцам - оба Егоровичи, но не я у вас, а вы у меня в услужении. А я ещё, по вашей милости, должен в грех входить и подмётные письма сочинять, чтобы вас выгородить. Всё в руце Божией!.. «Каждый оставайся в том звании, в котором призван», - сказано в Писании.* Но часто кадишь - Святых задымишь!
Папаша «догадался» тогда составить проект прошения в суд от имени… Гаврилова! В нём Гаврилов якобы сам писал: «Имею честь уведомить, что таганрогский мещанин Павел Егорович Чехов находится у меня в качестве счетовода и получает жалованья в год 300р. А так как он, Чехов, забрал у меня деньги за два года вперёд, то плату выдаю ему по мере необходимости на семейные нужды. Сентябрь 28 дня.1880 г.».*
«Прошение» Гаврилов тогда, перекрестившись, подписал, но зато спросил ехидно:
- В рядах недавно кто-то из приказчиков говорил, что на Сухаревке видел книжку «Искусство не платить долги». Не вашего ли пера сочинение?..
Неприятные воспоминания ещё больше распалили Павла Егоровича.
- Как тут не согрешишь? Средь греха и скверны обретаемся. Вокруг Содом и Гоморра! - сказал он, устраиваясь за столом и подвязывая салфетку.
- Павел Егорович, что вы такое говорите! - ужаснулась мать, крестясь.
- Из-за нашей Хины кобели со всей округи сбежались. Во двор боязно выйти - порвут. Весь забор изгрызли. Всю ночь лают, молиться мешают, а потом спать не дают. Пристрелить её надо!
- Так ведь дурной Полкан и на владыку лает, - попыталась урезонить мужа Евгения Яковлевна.
Но он так зыркнул на неё, что она тут же осеклась.
- Разврат и плотоугодие!.. На Святом Афоне даже домашних существ женского полу не держат, только мужеского.
- Но такая уж у них планида, папаша, - ведь скоро весна. Всему живому заповедано плодиться и размножаться, - вмешался Антон.
Но отец как будто не слышал.
- Газету намедни открыл, здрасьте-пожалуйста, - Виссарион, епископ Костромской, получил Анну I степени! За какие такие духовные подвиги? Александр, епископ Можайский, старше его и благодатью Божьей не обделён, ан нет, не удостоился! - всё больше распаляясь, продолжал отец.
Он придвинул поближе свой удельный графинчик и в раздражении хлюпнул водки через край стопки:
========================================================================================================================
* В купеческой среде так называли купцов, обанкротившихся не по своей вине.
** Разгильдяй – купец, по каким-либо причинам выведенный из купеческой гильдии и переведённый в мещанское сословие.
* Пиндос (греч.) – грек, выходец с острова. Пинд. В обиходе – кличка, даваемая всем грекам, как «хохол» - украинцам, «кацап» - русским и т.д.
* 1 Кор 7:20
* Месяца через три, требуя от старших сыновей денег на оплату квартиры, Павел Егорович будет ритуально-лицемерно внушать им: «Краснеть перед хозяином не в моих летах – я человек с характером, положительный».
- Где уж нам, дуракам, чай пить…
Над столом повис запах неведомых трав, из настоя которых он приготовлял свой персональный «ерофеич». На подоконнике в его комнате для этой цели были заготовлены травяные наборы в фунтовых картузах.
- Ты бы, Антоша, своих пациентов к порядку призвал. Третье-го дня сапожищами своими весь песок на дорожках расшаркали и в снег втоптали. В старые времена уже давно бы за это кобылу нюхали.*
- Так это вы их прогнали? - догадался Чехов. - То-то я смотрю, за весь день ни одного посетителя не было.
Ответить папаша не успел.
- Там сапожник Егорка пришёдши, - заглянула в дверь растрёпанная Анюта.
- Не сенатор, пусть подождёт, - отрезал Павел Егорович. - Господа обедают!
«Откуда это в нём? - удивился про себя Чехов. - Во что дом превращается!..».
Ну ладно, это у Льва Толстого ему как-то пришлось ожидать, пока семья пообедает. В это время не принято было докладывать о визитёрах. Так ведь это у Толстого! А тут Павел Егоров сын Чехов - «граф»-эписиер* второй гильдии, позорно сбежавший от долговой ямы…
- В Петербурге был у Александра, - продолжал, ни к кому не обращаясь, Павел Егорович, - слышал, устраивается Общество для борьбы с классификацией молока. Спасибо, дoжили! Если в столице такое творится, что же тогда говорить о провинции…
- Может, речь шла о фальсификации? - осторожно поинтересовался Антон.
- Какая разница! Одно слово - Содом! Последние времена наступают.
- Кстати, папаша, вам бы по возрасту от молока вообще следовало воздерживаться. И в еде поумеренней быть. Я же вам диету прописывал. К тому же нынче пост… кажется. - Это к делу не идёт, - отрезал Павел Егорович. - Твоя аптека не прибавит века. Господь паломничающим и болящим разрешает послабления в посте. А я параличом разбит. Да и молоко коровье - не ваша «китайская трава», на трёх соборах проклятая!
Все сидящие за столом молча переглянулись, а мамаша торопливо прикрыла свою кофейную чашку ладонью. Но этот её жест не остался незамеченным, и Павел Егорович сказал, ни к кому не обращаясь:
- Между прочим, кто кофий пьёт, тот на Христа ковы** строит. Чай на трёх, а кофий на семи соборах проклят! Так святые отцы учат!
Евгения Яковлевна знала свою слабость и потому втянула голову в плечи - камень был в её огород. В Таганроге Павел Егорович корил её каждой выпитой чашкой кофе - непозволительная расточительность. Здесь, в Мелихово, слава Богу, хозяин Антоша, и она теперь могла вволю тешить свою слабость.
- Совсем люди стыд потеряли!..- Павел Егорович шлёпнул на тарелку очередной блин.
Над столом повисло недоумённое молчание.
- Дроздова три недели жила, пива выпила без меры, блинов без счёту съела!
- Грех, Павел Егорович так говорить! - ужаснулась мамаша. - «Кто ест, для Господа ест, ибо благодарит Бога»!* И пусть себе кушают без счёта, во славу Божью…
- Кто суется с перебивкой, тому кнут с перевивкой! - Зло прервал её Павел Егорович. - Что ж вы, чужому чревобесию потакая, за отцом родным куски считаете? Это ли не грех! Папаша распалился не зря. В подобных случаях, имея в виду незваных гостей, он любил повторять: «Бывайте почаще, без вас веселее» или «Нашим гостям тюрьма по костям». А в его «Дневнике» уже было записано: «Февраль 12. Утро -18. Все ели блины. Дроздова съела 10 блинов, Коля 6, Маша 4 блина».*
Каждый свой приезд М.Дроздова изо всех сил старалась угодить Павлу Егоровичу. В последний раз, видя, как он несёт воду от колодца, предложила свою помощь и сказала что-то о его домовитости, но он похвалы не принял и сварливо отбрил:
- Убогий монастырь - игумен сам по воду ходит…
Понятно было, что под «монастырём» он подразумевал их мелиховское «поместье», а «игуменом» считал себя. И почему-то он не хотел помнить о том, как первые годы всё члены семейства, не считаясь, горбатились на участке: Маша, как батрачка, ковырялась на огородных грядках и в саду, Михаил в поле сам ходил за сохой и бороной, Антон сажал десятки деревьев и кустарников. И хоть у них было два наёмных работника, братья Иван и Фрол, местные крестьяне долго не принимали Чеховых за истинных помещиков и между собой спорили, настоящие они «господа» или не настоящие.
- Антоша, - мать изо всех сил пыталась переменить тему разговора, - тут приходили сказать, что Аграфена до сих пор не встаёт. Всё лежит на печи, да стонет.
- Пущай лежит! - отрезал Павел Егорович. - По ней девять дён золотник должен ходить, пока на своё место не встанет. А не встанет, на всё воля Божья!
Чехов скорчил гримасу, мол, вот так-то! Павла Егоровича впору подлекарем в волостную больницу назначать. Вот бы где его «гнездо» пригодилось. Папаша этого не заметил:
- С вами только грешить! - и обильно полил блин сметаной.- Распалили опять. Выпью прощёную и пойду к себе, во спасение души богомыслием займусь. Охо-хо, грехи наши тяжкие…
Сестра Мария всегда тяготилась присутствием при подобных сценах и на этот раз несколько раз порывалась встать из-за стола. Павел Егорович заметил это и с ехидством спросил:
- Что, дома не сидится, а в гости не зовут?..
Мария молча опустила голову. Павел Егорович опрокинул стопку, бросил салфетку на стол, прокашлялся и пошёл к себе, напевая подходящее: «Гора Афон, гора святая, не знаю я твоих красот, и твоего земного рая, и под тобой шумящих вод».
Проводив мужа глазами до самых дверей, Евгения Яковлевна сдавленным шёпотом пожаловалась:
- Вот так вот, всем сестрам по серьгам раздал и был таков! Монах в гарнитуровых штанах! Доафонился наш Павел Егорович - совсем с пункта съехал и умом тряхнулся: то молча чай пьёт, то, вишь, чай ему - «трава китайская». Что ж нам теперь только его копорский «чай»* пить? И я ему со своим кофием не угодила… Выходит, только его самоделковый ерофеич Господу и угоден, - она воровато оглянулась на дверь и быстро перекрестилась. - Как раскольник стал, Господи прости. Не ровен час, скоро и картошку «содомским яблоком» станет называть, а нас за нерадение лестовкой** охаживать. Доаминился, до того, что еду во грех ставит. Охо-хо, грехи наши тяжкие!.. Над столом воцарилось минутное молчание, и мамаша, чтобы не длить неловкости, неожиданно спросила:
- Антоша, всё хочу тебя спросить, а как люди китов ловят? Ведь рыба эта велика, не приведи Господи!.. Иону целиком проглотила!
Чехов оценил нехитрую уловку матери:
- Очень просто, мамаша. Берут целую сотню селёдок и бросают ему. Кит солёного наевшись, начинает искать питьё. А вода-то в море солёная, вот он и ищет, где пресно. Найдёт реку, заплывёт, а людям только этого и надо - они быстро поперёк реки заплот возводят. Ему обратного хода и нет!..
Мамаша, видимо, к месту вспомнила, как он в детстве приста-вал ко всем с вопросом: «У кого голова больше, у кита или кашалота?». Все сидящие, чтобы не смущать матери, улыбнулись сдержанно, и она подвоха не заподозрила. Через несколько лет, уже в Ялте, он услышал, как Евгения Яковлевна рассказывает эту историю знакомому татарину, который приносил к ним в дом козье молоко, брынзу собственного изго-товления и катык.
- Вах, вах, шайтан! - всплёскивал руками доверчивый татарин.
Придя в свою «келью», Павел Егорович, прежде всего, раскрыл «Дневник» и записал: «Был в лесу, ездил за дровами, снега много, замучили лошадей, глубокий снег, не дай Бог вперёд такой возки дров. Куда смотрит общество покровительства животных!».
После этого проверил, плотно ли закрыта дверь, и остался наедине со своим главным и единственным конфидентом. Но даже сквозь затворённую дверь было слышно, как истово, с закипающими в голосе слезами, он взывал к своему заступнику: «Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче! Храм носяй телесный, весь осквернен…». И понятно было, что Павел Егорович винит в скверне не себя, а близких своих, постоянно его распаляющих и ввергающих во грех. Конец молитвы - «…в лености житие мое иждих» - он заканчивал привычной скороговоркой, будучи убеждён, что к нему это не имеет никакого отношения.
========================================================================================================================
* Т.е. были бы подвергнуты телесному наказанию. «Кобыла» - специальная скамья, к которой во время экзекуции привязывали наказуемого.
* Эписиер (от франц. - epicier) – бакалейщик.
** Ков (церк.-слав.) – злоумышление, козни.
* Мамаша вспомнила «Послание к римлянам» апостола Павла (14: 6), где, впрочем, далее сказано: «…и кто не ест, для Господа не ест, и благодарит Бога».
* По старому купеческому обычаю Чеховы были скуповаты. 15 января 1896г. Чехов подарит той же М. Дроздовой свою книгу «В сумерках» и сделает на ней надпись: «Марии Тимофеевне Дроздовой, выпившей у меня в Мелихово 72 бутылки пива. А.Чехов». И цветы из своего сада он дарил только «зрелые», и потому наделённый букетом гость, как правило, довезти его до дому не успевал – цветы по дороге осыпались.
* Копорский чай – поддельный чай, чаще всего настоянный на листьях различных трав – иван-чае, кипрее и т.п.
** Лестовка – название кожаных чёток у староверов
 
Вечером, уже лёжа в постели, Антон слышал, как за стеной папаша, тяжело стеная, стукается лбом о молитвенный коврик и прочувствованно читает «Правило от осквернения»: «Отягчен сном уныния, помрачаюся прелестию греховною; но даруй ми утро покаяния, просвещая очи мысленныя, Христе Боже, просвещение души моея, и спаси мя».
И в который раз сын подумал о том, что при всей своей демонстративной набожности и благочестии папаша - обыкновенный потомок новозаветных фарисеев, которым человек для субботы, а не суббота для человека. И потому обрывки глагольных аористов в молитве Макария Великого, доносившейся сквозь стену, казались ему фигурами какого-то докучного зырянского камлания: «или развеличахся… или разгордехся… или разгневахся… или объядохся… или опихся… или без ума смеяхся…».
Намоленной отцом благодати с лихвой хватило, чтобы избыть грехи десятка закоренелых грешников.
Впрочем, это показное благочестие, для старших Чеховых было, пожалуй, фамильным. Не зря дядю Митрофана Егоровича в Таганроге заглазно называли «Богомоловым». Перед причастием он истово постился, а в день исповеди вообще ничего не ел, и его, ослабевшего до предела, родственники вынуждены были вести в церковь под обе руки. В Великий Пост он говел по два раза в день, а на Пасху неукоснительно обходил тюрьму и сумасшедший дом с куличами, крашеными яйцами и там христосовался подряд со всеми – с охранниками, смотрителями, заключенными и сумасшедшими. По всему было видно, что Павел Егорович завидует благочестивости брата и тому, что Митрофана наградили медалью. Но «подвигов» брата Павел Егорович осмотрительно повторять не хотел, чтобы не давать пищи злым языкам.
В январе 1887 году, сообщая об «историческом» событии, Александр иронически писал брату: «Дядя получил золотую миндаль для ношения на своей тонкой шее. От радости прислал нам инжиру. Из религиозного чувства я съел три штучки».
«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я - медь звенящая и кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу горы переставлять, а не имею любви, - то я ничто», - сказало в I-м Послании к коринфянам.*
Но по твёрдому убеждению Павла Егоровича, любви истинного Православного Христианина достойны только Государь, Патриарх и Родной Отец (всё с прописной буквы!). Жены в этом синодике не было вообще. Жена мужу пластырь, а он ей - пастырь.

19 июня 1889 г. по возвращении с похорон брата Николая Александр писал отцу: «На душе скверно и слёзы душат. Ревут все. Не плачет только один Антон, а это - скверно». Но для Павла Егоровича гораздо важнее был не сам факт смерти сына, а то, что тот перед смертью успел принять таинство соборования и отошёл в мир иной, получив отпущение грехов. Впрочем, и во время самоубийственного путешествия Антона на Сахалин Павла Егоровича больше всего заботило, не забыл ли сын отговеться в пути. Хотя сам же говорил, что болящим и путешествующим Господь делает послабления в соблюдении самых главных религиозных отправлений.
После смерти Николая сам Павел Егорович писал сыну Ивану, в доме которого тогда проживал: «Вы похоронили Колю. Жаль, что я не застал его. Царство небесное. Ему там много лучше будет. Всё равно он на этом свете не жилец. Жизнь его вышла неудачная, испорченная, но сам он хорош. Характер кроткий и ласковый. Что делать. Богу так угодно отозвать его от нас. Надо молиться об упокоении его души. И если он напутствован Святым Причастием в загробную жизнь, то он счастлив».
Самое удивительное, что прежде, чем написать эти бесстрастно-холодные строки, отец сообщал Ивану о том, что ремонт в училище идёт хорошо, комнаты чисты, куры целы, швейцар послушен. Придёт время, и в его строках о смерти мелиховской лошади будет, кажется, больше чувства: «После многолетних трудов и усердной службы старушка Петровна отказалась от мира сего, околела, оставила после себя кобылку».
Умерший Николай не оставил после себя ничего и только, умирая, говорил Александру:
- Если умру, скажи отцу, что я любил его и очень любил. Больше ничего не говори. Он поймёт!.. Прибавь, что на исповеди я сказал священнику, что был непочтителен к матери. Понял? Отец знает мою душу и поймёт всё.
Павел Егорович понял только то, что его интересовало в первую очередь, и этим утешился. Впрочем, и мать горевала не долго, и скорбь её была чисто ритуальной: с сухими глазами, больше для приличия, она прижимала к груди платочек с горстью земли с могилки сына и мелко крестилась сухой рукой. Живя с таким мужем, она давно и прочно утвердила для себя, что на всё воля Божья, и потому долгая скорбь по определению греховна. Никогда она не вспоминала об умершей во младенчестве дочери Евгении и не подсчитывала «сколько бы ей сейчас было?..». Душевная сдержанность была фамильной чертой Чеховых.
Невестка, жена Ивана Софья Владимировна, вспоминала: «Наглядных проявлений ласковости в семье Чехова я не наблюдала. Антон Павлович «телячьи нежности» не признавал. Никогда я не видела, чтобы кто-нибудь кого-нибудь приласкал или приголубил. Евгения Яковлевна, например, никогда не целовала своих детей».

Когда папаша по-домашнему называл жену «Евочка», за этим, в первую очередь, мыслилось, что в таком случае сам он - прародитель Адам, и семя его благодатно умножается в детях и внуках. Гостя? у сына Александра, он писал домашним из Петербурга о том, что, внуки его «умны и утешны» и рады дедушке. А того не замечал, что оба сына Александра страдают явными признаками задержки умственного развития.
Когда умрёт любимая дочь Александра Мося, Павел Егорович всерьёз будет холодно рассуждать о том, что теперь Александр с лёгкой душой может оставить жену, т.к. гражданский брак не имеет никакой силы. Беззаконно живущие беззаконно и погибнут! Вокруг ракитова куста венчаны, что ж вы на милосердие Господне уповаете. И сострадания с жалостью нечего ожидать. А то, что «умные и утешные» внуки останутся без отца, Павла Егоровича нимало не беспокоило.
Антон, пожалуй, лучше и раньше других братьев стал понимать отца, и как-то писал Александру: «Не знаю, чего ты хочешь от отца? Враг он курения табаку и незаконного сожительства - ты хочешь сделать его другим? С матерью и тёткой можно проделать эту штуку, а с отцом нет. Он такой же кремень, как раскольники, ничем не хуже, и не сдвинешь ты его с места. Это его, пожалуй, сила. Он, как бы сладко ты ни писал, вечно будет вздыхать, писать тебе одно и то же и, что хуже всего, страдать».

Через полвека Мария Павловна, узнав, что племянник составляет родословную их фамилии, будет панически писать невестке Ольге Леонардовне: «Если бы ты знала, как волнует меня Серёжа со своей «родословной»! Все мои предки по прямой линии оказались дегенератами. Мне жаль отца - этого славного человека. Я читаю его письма и восхищаюсь… Нежная забота о детях… Серёжа любит сгущать краски».
«Заботливые письма»…
«Неужели Латынь и Греция (конечно же, по обыкновению, - с прописной буквы! – Е.Н.) тебе никогда не понадобятся. Странно, для чего же в гимназии им придают такое важное значение, даже в женской гимназии обязательно заставляют учить латынь. (…) Будет ещё время, и на эти занятия, кусочек хлеба и за это скушаешь, что хорошо знаешь, лучше их знать, чем не знать».
А между строк этого послания прочитывается недоумённое: «Зачем же тогда я за ваше обучение платил?». И все эти строки - как перифраз из будущего рассказа Антона «Экзамен на чин» (1884): «Зачем же я стереометрию учил, ежели её в программе нет?».
«Страдания» Павла Егоровича были тоже особого свойства: «Я просил тебя прислать мне отрывной календарь стенной. Ве-роятно, ты забыл об этом!.. Я отец знаменитых детей. Я не должен стеснять себя ни в каком случае и унижать себя ни перед кем. Просить я никого не буду! Это срам!».
И самоуважение паче гордости: «Я человек с характером, положительный. Лучше себе отказать в чём-нибудь, а долги обязательно надо платить вовремя».
И это пишет человек, тайком позорно бежавший из родного города, чтобы не угодить в долговую яму! В 1879 году долговую яму отменят Указом, но он никогда больше не появится в родном городе, ибо прекрасно понимал, что ни один приличный человек его круга не подаст ему руки.
Были времена, когда при каждом его отъезде в Харьков за товаром, в доме служили молебен. Вышло так, что, невзирая на это, Господь обошёл его заступничеством. Но, надо отдать должное Павлу Егоровичу, он, как Иов многострадальный, ни разу не усомнился в Боге, не разуверился, от веры не отшатнулся. Не зря Антон сравнивал его с раскольниками.
«Талант у нас со стороны отца, сердце со стороны матери», - говорил Чехов об отце. Но так получилось, что главного-то отцовского таланта не перенял ни один из сыновей. «Кремней» из них не получилось.
Ну, а если и не «сгущать», какая картина получится?
Антон дважды оставался на второй год, Иван дважды учился в 4-м классе, Михаил дважды - во 2-м. Николай и Антон умерли от чахотки. Николай страдал недержанием, а вместе с Алексан-дром они были подвержены алкоголизму. Александр, скорее всего, именно на этой почве даже временно терял зрение. Иван заикался. Оба старших сына Александра страдали задержкой умственного и физического развития. *Сын Ивана, Володя, застрелился.
========================================================================================================================
* 1 Кор 1:1-2
 
Александр писал сестре о своём сыне Николае: «Не доверяй ему. (…) За все твои благодеяния он непременно подведёт тебя. Это человек, у которого нет никаких нравственных основ. Он весь состоит из сплошной лжи и скудоумия, (…) как и все дегенераты, он очень хитёр и ради достижения своих целей не останавливается ни перед мерзостью, ни перед ложью, ни перед клеветой, ни даже перед чем-нибудь похуже».

Марию Павловну волновали «предки». Но вот такая мало радостная картина вырисовывается с потомками. И, как оборотная сторона медали, - гениальность младшего сына Александра - Михаила. Специалисты генетики и медики разъяснили подобные феномены уже давно.
Наступит утро, и Павел Егорович снова будет гонять со двора пришедших лечиться крестьян; воровато оглядываясь по сторонам, «взыскивать» с дворовых, т.е. попросту раздавать подзатыльники, и зорко следить, за тем, чтобы чего-нибудь не утащили. Однажды за своё рукоприкладство ему пришлось отвечать у мирового судьи. Только благодаря авторитету сына, построившего в деревне школу, колокольню и даже пожарный сарай, удалось закончить дело миром.
С того самого дня Павел Егорович стал относиться к мужикам ещё более насторожённо и недоверчиво. Но каждый вечер не забывал ритуально напомнить Господу о себе, испрашивая прощения и смирения: «Мглою греховною и сластьми житейскими сплетаемь ум окаянныя души моея, страсти различныя раждает, и в помысл умиления не приходит. Но ущедри, Спасе, смирение мое и даждь ми помысл умиления, да и аз спасаемь прежде конца воззову благоутробию твоему: Господи Христе Спасе мой, отчаяннаго спаси мя и недостойнаго».

В мае 1886 года, получив в типографии авторские экземпляры «Пёстрых рассказов» и привезя их с собой в Бабкино, где семья тогда снимала дачу, Чехов на радостях один экземпляр надписал и подарил… самому себе: «Уважаемому Антону Павловичу Чехову от автора. 86.V. 24»!
А через неделю, заметив, как отец, надев очки, внимательно изучает книгу, спохватится и, исправляя оплошность, надписал ещё один экземпляр, уже ему:
«Глубокоуважаемому Павлу Егоровичу Чехову от любящего и преданного автора. 86, VI.2.».
Его всегда подмывало спросить, как отец относится к его писаниям. Но папаша и на этот раз ничего не сказал. В огромном «Дневнике» Павла Егоровича нигде нельзя найти даже намёка на то, что сын его - популярный в России писатель. Отцовская гор-дость или хотя бы тщеславие ни разу не дали о себе знать. Пожа-луй, и мнение критиков его бы не тронуло. А когда вышла шестая книжка «Северного вестника» с рецензией Скабичевского, то желание беспокоить папашу, совсем пропало, потому что критик писал, что автор, «увешавшись побрякушками шута», «…тратит свой талант на пустяки и пишет первое, что ему придёт в голову, не раздумывая долго над содержанием своих рассказов».
Что бы подумал папаша, читая, как Скабичевский пугал читателей фигурой газетного автора, которому со временем «приходится в полном забвении умирать где-нибудь под забором, считая себя счастливым, если товарищи пристроят его на счёт литературного фонда в одну из городских больниц»?
Хотя, встретив пророчества Скабичевского, папаша, пожалуй, мог бы подумать, что вот-де не послушались его, отца, отбились от рук, захотели самостоятельности, - получите, господа дворяне!..
Хорошо, что рецензия появилась в респектабельном «Северном вестнике», а не в газете, где к ней могли бы и рисунок присовокупить. *

Конкурирующая газетная братия не церемонилась даже с такими фигурами, какой, к примеру, был издатель «Московского листка» Н.Пастухов. Однажды в «Развлечении» появилась на него карикатура: вдрызг пьяный Пастухов лежит под задором, а свинья рылом тычет его в бок. Под рисунком была предостерегающая подпись: «Не трогай, а то обличу». Что-что, а «обличать» Н.Пастухов умел. Можно было, к примеру, раскрыть номер его газеты и в «Почтовом ящике» прочитать: «Купцу Фед.Ив.П-ву. Что за женой-то не поглядываешь? Спохватишься, да будет поздно». «Купцу Ильюше. Гляди за своей супругой, а то она к твоему адвокату ластится - ты в лавку - он тут как тут… Поглядывай». «Васе из Рогожской. Тухлой солониной торгуешь, а певице-венгерке у Яра бриллианты даришь. Как бы Матрёна Филипповна не прознала».
Купцы, как огня боялись его «листка» и, раскрыв номер, первым делом искали глазами «Почтовый ящик». Все знали, что за хорошую плату Н.Пастухов может придумать и напечатать самую убойную гадость против конкурента. Московский генерал-губернатор князь В.Долгоруков, конечно, не афишировал своей симпатии к пастуховскому листку, но как-то поинтересовался у редактора, каково идейное и политическое направление «Московского листка».
- Кормимся, ваше сиятельство! - смиренно ответствовал Пастухов.
На рисунок в «Развлечении» он даже не обиделся. Какая ни есть - а всё-таки реклама. Любой скандал только поднимает тираж. Даже такой скандал, какой был связан с именем клоуна В.Дурова. Тот придумал замечательную репризу: на арене учёной свинье предлагали на выбор несколько московских газет, и от всех она неизменно воротила нос. Но стоило ей поднести «Московский листок», как хрюшка тут же оживлялась и начинала усердно водить пятачком по газетным строчкам. Говорили даже, зрители, сидевшие в первых рядах, замечали, что с особенным усердием и удовольствием свинья водит носом по тому месту газеты, где обычно печатались очередные главы «Разбойника Чуркина», принадлежащего перу самого редактора. Публика наградила клоуна неистовыми аплодисментами, а князь В.Долгоруков выслал клоуна из столицы «в двадцать четыре часа!». Впрочем, и «Московского листка» в Мелихово тоже никто не читал.

Сначала Чехов старательно перекладывал злополучный «Северный вестник» подальше, с глаз долой. Но потом убедился, что папаше это совершенно неинтересно.
Всего однажды отец выказал своё отношение по поводу занятий Антона. Никто не знает, каким образом попалась ему на глаза афиша «Медведя» и почему он вообще обратил на неё внимание. Более удивительно, что он не пожалел тогда денег на билет. Не на возведение храма, не на поминальную свечу, а на богопротивный, скоморошеский водевиль: Бог выдумал попа, а чёрт - скомороха! Правда, трата была мизерная - билет по скупости он взял в раёк.
В сомнении озираясь по сторонам, - слава Богу, не в Таганроге, а то бы греха не обобраться, - он прошмыгнул в боковую дверь. Крестясь и бормоча под нос: «Господи Иисусе Христе Сыне Божий, избави меня от обольщения близгрядущего богомерзкого и злохитрого антихриста…», взобрался под крышу и пробился к поручню, обитому вытертым до самой основы бархатным манчестером. Сзади тут же навалились и напёрли другие завсегдатаи райка. Он в панике схватился за бока и благоразумно перепроверил портмоне во внутреннем кармане. Ему вспомнилось, как однажды в Таганроге - в кои-то веки! - он решил повести семейство в цирк, на «блестящее представление». Шапито на скорую руку и на живую нитку возводились на огромном пустыре, принадлежащем купцу Пёрышкину. Каково же было потрясение Павла Егоровича, когда возле кассы он обнаружил, что в давке какой-то жулик изловчился вытащить у него бумажник! Всему семейству пришлось возвращаться домой ни с чем. Евгению Яковлевну подмывало спросить, сколько же было в бумажнике, но по мужу было видно, что сумма украдена изрядная. А самое главное - иронические взгляды, которые бросали им вслед знакомые. Никогда больше Павел Егорович подобных попыток не повторял. Впрочем, здесь, в Москве, в его портмоне больше трёшницы никогда не лежало. При жалованье тридцать рублей в месяц можно было вообще обходиться без портмоне. Теперь же, перепроверив деньги, он с головой увлекся действием.
И, вернувшись домой, без всякой связи, ничего не объясняя, неожиданно похвалил:
- Какую чудесную вещь ты написал, Антоша!..
А на молчаливое вопрошание сына пояснил:
- Ну, водевиль… «Медведь»… И эта помещица, вдовушка Попова, бабёнка с фефером* у тебя получилась!

Это была единственная «рецензия» отца на всё, написанное знаменитым средним сыном.
========================================================================================================================
* От нем. der Pfeffer – перец.
 

Комментарии   

0 # TestВася 07.05.2018 09:31
Это тестовое сообщение :-|
Ответить