Термин, который стоит в заголовке, ввел в практику психоанализа З.Фрейд. Мы в своей работе, однако, постараемся не вторгаться в пределы чужой епархии и будем использовать эту дефиницию в значении, в котором она закрепилась в сопредельных науках: философии, искусствоведении, культурологии и т.п. Поэтому, договариваясь о терминах, примем вариант значения, который дает последний «Философский энциклопедический словарь»:
«Сублимация - в психологии, психический процесс преобразования и переключения энергии аффективных влечений на цели социальной деятельности и культурного творчества.” Существует уже целая литература, трактующая о влиянии Н.В.Гоголя на А.П.Чехова, об особенностях их творческой манеры и психологии. Поэтому, не останавливаясь на уже известном, постараемся обратить внимание на замеченную нами параллель в некоторых особенностях восприятия и творческого отражения ими окружающей их действительности.
Работая над текстом “Трех сестер”, А.П.Чехов среди прочих изменений и дополнений внес одно, которое обращает на себя внимание своей , казалось, несущественностью и непринципиальностью. В беловой экземпляр, в реплику Соленого он впишет:
«Старик волнуется напрасно.Я позволю себе немного, я только подстрелю его, как вальдшнепа (…) Так-с…» (13,179)
В первоначальном варианте эта реплика была еще злее и жестче: «А барон что делает? Пишет завещание? Прощается с милой, клянется ей в вечной любви или уже на месте сражения? (Пауза) Я его все-таки подстрелю, как куренка.»
Немотивированная, на первый взгляд, и в общем непринципиальная замена «куренка» на «вальдшнепа» находит неожиданное объяснение, которое подтвердит мысль о дилогичности повести «В овраге» и пьесы «Три сестры»,ибо именно в тексте повести, написанной раньше пьесы, нам встретится ироническая фраза: «Ну, Анисим пошел вальдшнепов стрелять.» (10,152)
В чем объяснение этого явно неслучайного выбора? В чем причина подобного предпочтения внутреннего авторского редактора? Объяснение отыщется еще в 1892 году, в письме к А.Суворину:
«У меня гостит художник Левитан. Вчера вечером был с ним на тяге. Он выстрелил в вальдшнепа; сей, подстреленный в крыло, упал в лужу. Я поднял его: длинный нос, большие черные глаза и прекрасная одежа. Смотрит с удивлением. Что делать? Левитан морщится, закрывает глаза и просит с дрожью в голосе: «Голубчик, ударь его головкой по ложу…» Я говорю: не могу. Он продолжает нервно пожимать плечами, вздрагивать головой и просить. А вальдшнеп продолжает смотреть с удивлением. Пришлось послушаться Левитана и убить его. Одним красивым влюбленным созданием стало меньше, а два дурака вернулись домой и сели ужинать.» (П. 5,49)
Чехов никогда не был сентиментальным человеком. Более того, по утверждению А.Дермана, «он наделен был «молчанием сердца»,- слабостью чувства любви. То, что мы называем непосредственностью чувства, было ему незнакомо. И это обстоятельство сыграло и в жизни, и в творчестве Чехова роль определяющего значения.»
Во «внутренней холодности души» Чехова исследователь видел «подлинную доминанту» и в его жизни и в творчестве. Книга Дермана вышла в 1929 году, но, к удивлению, (точнее сказать, неслучайно) до сих пор не было работ, которые доказательно оспорили бы ее основные утверждения. Книга К.Чуковского, полная полемического задора и бравурных натяжек, не смогла основательно поколебать и оспорить наблюдения и главные выводы работы А.Дермана.
Соглашаясь с ним по существу, со своей стороны, не можем не сказать о том, что из любых правил бывают исключения. Подтверждением тому – эпизод с подстреленной птицей. Некоторые исследователи возводят к нему мотив, который позже ляжет в основу пьесы «Чайка», хотя кроме него в биографии И.Левитана есть более прямые и основательные мотивы.
С.П.Кувшинникова вспоминала об их совместной с Левитаном поездке на Волгу, во время которой художник подстрелил чайку:
«… мало-помалу эпизод с чайкой был забыт, хотя, кто знает, быть может, Левитан рассказал о нем Чехову, и Антон Павлович припомнил его, когда писал свою «Чайку».
По свидетельству современников, после смерти Левитана Чехов собирался написать о нем очерк и даже наметил название первой главы: «Тяга на вальдшнепов». (13,359) Очерка этого Чехов не написал, но восемь лет этот эпизод не давал ему покоя , и дважды, раз за разом, неожиданно реализовывался уже на исходе и жизненного, и творческого пути в других литературных произведениях.
По утверждению специалистов (И.Нейфельд) в основе сублимации у каждого индивида, как правило, лежит “… чувство вины , порожденное в детстве его враждебными действиями…” На этом цитату приходится намеренно прерывать, чтобы не вторгаться на территорию уже сугубо специального раздела психоанализа.
Эпизод с вальдшнепом произошел, когда Чехов был уже в зрелом возрасте. Но несмотря на это, несмотря на “холодность”, о которой писал Дерман, аффект, вызванный этим проишествием, был настолько сильным, что долгое время не отпускал писателя, и сублимировался через много лет неожиданными и, на первый взгляд, немотивированными деталями.
Если эпизод из биографии Чехова и не согласуется целиком с положениями психоаналитиков, то проишествие с Гоголем-ребенком укладывается в них полностью. Замечательно то, что сам Гоголь, задолго до открытия З.Фрейда, сформулировал главный постулат этого положения. В октябре 1833 года в письме к матери он писал:
«Нужно сильно потрясти детские чувства, и тогда они надолго сохранят все прекрасное.» И такое потрясение в его жизни, в самом раннем возрасте, у него было. Вот как это описывает близко знавшая его А.О.Смирнова-Россет :
«В памяти сохранился у меня рассказ Гоголя о себе еще мальчиком.
«Было мне лет пять. Я сидел один в Васильевке. Отец и мать ушли. Оставалась со мною старуха-няня, да и она куда-то отлучилась. Спускались сумерки. Я прижался к уголку дивана и среди полной тишины прислушивался к стуку длинного маятника старинных часов. В ушах шумело, что-то надвигалось и уходило куда-то. Верите ли, мне тогда казалось, что стук маятника был стуком времени, уходящего в вечность. Вдруг слабое мяуканье кошки нарушило тяготивший меня покой. Я видел, как она, мяукая, осторожно кралась ко мне. Я никогда не забуду, как она шла, потягиваясь, а мягкие лапы слабо постукивали о половицы когтями, и зеленые глаза искрились недобрым светом. Мне стало жутко. Я вскарабкался на диван и прижался к стенке. «Киса, киса» - пробормотал я и, желая ободрить себя, соскочил и, схвативши кошку, легко отдавшуюмя мне в руки, побежал в сад, где бросил ее в пруд и несколько раз, когда она старалась выплыть и выйти на берег, отталкивал ее шестом. Мне было страшно, я дрожал, а в то же время чувствовал какое-то удовлетворение, может быть, месть за то, что она меня испугала. Но когда она утонула, и последние круги на воде разбежались, - водворились полный покой и тишина, - мне вдруг стало ужасно жалко «кисы». Я почувствовал угрызения совести. Мне казалось, что я утопил человека. Я страшно плакал и успокоился только тогда, когда отец, которому я признался в поступке своем, высек меня.» (В записи П.А.Вис)
Через десять лет, в своем «Дневнике» она вспоминала этот эпизод несколько иначе, хотя в главных деталях суть осталась прежней:
«Пяти лет он лежал на густой траве, заложив руки под голову и задрав ноги. «Солнце палило. Тишина была какая-то торжественная, я будто слышал стук времени, уходящего в вечность. Кошка жалобно мяукала, мне стало нудно (по-малороссийски нудно, что по-русски грустно), я встал и с ней распорядился, взял ее за хвост и спустил ее в колодезь, что подле речки. Начали искать бедную кошку, я признался, что ее утопил , плакал, раскаивался и упрекал себя, что лишил Божью тварь наслаждений этой жизни.» Это он делал в пять лет. Какая глубина чувства!» - восклицает А.О.Смирнова в финале.
Какой материал для профессиональных психоаналитиков,- добавим от себя!
В обоих этих описаниях не может не поразить сила аффекта, потрясшего душу столь маленького ребенка, глубина, так сказать, онтологического ужаса, пережитого будущим писателем. В этой связи несомнено и то, что процесс сублимации в данном случае должен быть значительно более длителен и не так прост, как в примере с А.Чеховым.
Подтверждением тому – многочисленные образцы, разбросанные по гоголевским текстам, начиная с самых ранних и кончая самыми поздними и зрелыми произведениями. Так например, в самом начале «идиллии» «Ганц Кюхельгартен», написанной, как известно, еще восемнадцатилетним автором, встретим строки:
«И, призадумавшись, Луиза хлебом
Кормила с рук своих кота, который,
Мурлыча, крался, слыша сладкий запах».
Ну, а вслед за этим первым неудачным опытом из рассказа в рассказ, из повести в повесть пойдут мелькать эпизоды, мимо которых нужно только не пройти :
«Большая черная собака выбежала навстречу и с визгом, оборотившись в кошку, кинулась в глаза им. «Не бесись, не бесись, старая чертовка!» (…) Глядь, вместо кошки старуха, с лицом, сморщившимся, как печеное яблоко, вся согнутая в дугу; нос с подбородком словно щипцы, которыми щелкают орехи.» («Вечер накануне Ивана Купала»)
«Глядит: страшная черная кошка крадется к ней; шерсть на ней горит, и железные когти стучат по полу.В испуге вскочила она на лавку, - кошка за нею. Перепрыгнула на лежанку, - кошка и туда, и вдруг бросилась к ней на шею и душит ее. С криком оторвавши от себя, кинула ее на пол; опять крадется страшная кошка. Тоска ее взяла. На стене висела отцовская сабля. Схватила ее и бряк по полу – лапа с железными когтями отскочила, и кошка с визгом пропала в темном углу.» (« Майская ночь, или утопленница»)
Замечательным дополнением к этим двум эпизодам служит развернутая история с «серенькой кошечкой» из «Старосветских помещиков», где образ «кисы» приобретает мифологическую многозначность, а сама она становится символом скорой и неминуемой смерти:
«Задумалась старушка. «Это смерть моя приходила за мною!» - сказала она сама в себе, и ничто не могло ее рассеять».
Естественно, что со временем острота пережитого в детстве потрясения ослабевала, но сублимация аффекта по инерции подсознательно продолжалась, хотя теперь уже по принципу деградации. И за этими эмоционально яркими, запоминающимися, а главное – сюжетообразующими эпизодами последуют другие, уже проходные и, на первый взгляд, необязательные. Причем, не только в произведениях, ориентированных на тогда еще экзотическую малороссийскую народную культуру:
« Ну, дурень же я был! Король козырей! Что! приняла? а? Кошачье отродье!..» («Пропавшая грамота»)
«…парубок Кизяколупенко видел у нее сзади хвост величиною не более бабьего веретена; что она еще в позапрошлый четверг черною кошкою перебежала дорогу.» («Ночь перед Рождеством») «…но барышня, казалось, вовсе этого не замечала и равнодушно сидела на диване, рассматривая прилежно окна и стены или следуя глазами за кошкою, трусливо пробегавшею под стульями.»(«Иван Федорович Шпонька и его тетушка»)
А кроме того – запомнится в «Вие» ведьма, вскочившая на спину Хомы Брута «с быстротою кошки». Или Чартков в «Портрете», поднимающийся «по лестнице, облитой помоями и украшенной следами кошек и собак». Да в 4 главе «Мертвых душ», в описании интерьера трактира промелькнет совсем уж необязательная «окотившаяся недавно кошка».
Сигналом окончательной сублимации этого образа и избывания давнего младенческого кошмара может служить полный иронии эпизод из повести «Шинель», когда Бамшачкин с Петровичем подбирают в лавке материалы для шитья:
«Куницы не купили, потому что была, точно, дорога; а вместо ее выбрали кошку, лучшую, какая только нашлась в лавке, кошку, которую издали можно было всегда принять за куницу.»
Т.е. все точно по «закону», когда-то открытому великим Пушкиным еще в «Руслане и Людмиле»:
«…Но Черномор уж был известен
И был смешон, а никогда
Со смехом ужас несовместен.»

 

Литературоведение – не математика, но у него тоже есть свои объективно действующие законы.
Каждому исследователю, конечно, хотелось бы такой новый закон открыть. На худой конец, продемонстрировать в своей работе действие законов, уже открытых.
Хотелось бы надеяться , что эта работа к числу таких и относится.

 

ЛИТЕРАТУРА
  1. В.Вересаев. Сочинения в 4-х т. М.: «Правда», 1990. Т.3
  2. Н.В.Гоголь.Собр.соч. в 7-ми т. М.: «Худ.лит.», 1966-1967.Тт.1-5.
  3. А.Дерман.Творческий портрет Чехова. М.: «Мир», 1929.
  4. И.И.Левитан. Письма. Документы. Воспоминания. М.: «Искусство»,1956.
  5. «Литературное наследство».Т.68. М. «Наука»,1960.
  6. А.О.Смирнова-Россет. Дневник. Воспоминания. М.: «Наука», 1989.
  7. Философская энкциклопедия.В 5-ти т. М.: «Сов.энциклопедия», 1960-1970.Т.5
  8. Философский энциклопедический словарь. М.: «Сов. энциклопедия»,1983.
  9. Зигмунд Фрейд. Толкование сновидений. Киев: «Здоровье»,1991.
  10. А.П.Чехов. ПСС в 30-ти т. М.: «Наука»,1974-1983.
  11. Корней Чуковский. О Чехове. М.: «Худ.лит.»,1967.