О, этот юг, о, эта Ницца!
О, как их блеск меня тревожит.
Жизнь, как подстреленная птица,
Подняться хочет - и не может.
Ф.И.Тютчев.
tsenturiiК поэзии Чехов, можно сказать, был равнодушен. Только благодаря тому, что в гимназии дважды оставался на второй год, успел твёрдо усвоить христоматийный минимум. Но говорить о каких-то особых его поэтических пристрастиях не приходится. Поэтому и Ф. Тютчев никогда не был в числе его любимых поэтов. В его творчестве имя поэта всплывёт всего однажды: в рассказе "Драма на охоте", героиня будет "высоким, визжащим сопрано" петь хрестоматийные строки "Люблю грозу в начале мая". И потому, конечно, ему вряд ли были известны гениальные строки Тютчева, написанные в Ницце.
Ни с одним из иностранных городов не связывало Чехова столько, сколько связывало с этим известным французским курортом.
В канун Нового 1903 года, опять-таки 17 (!) декабря он
-Ветрище дует неистовый. Не могу работать! Погода истомила меня, я готов лечь и укусить подушку. Сломались трубы в водопроводе, воды нет. Починяют. Идёт дождь. Холодно. И в комнатах не тепло. Скучаю по тебе неистово. Я уже стал стар, не могу спать один, часто просыпаюсь. (?) Получил от А.М.Федорова книжку стихов. Стихи всё плохие (или мне так показалось), мелкие, но есть одно, которое мне очень понравилось. Вот оно:
Шарманка за окном на улице поёт.
Моё окно открыто. Вечереет.
Туман с полей мне в комнату плывёт,
Весны дыханье ласковое веет.
Не знаю, почему дрожит моя рука,
Не знаю, почему в слезах моя щека.
Вот голову склонил я на руки. Глубоко
Взгрустнулось о тебе. А ты? ты так далёко!?
Стихи действительно слабые, и он сам не понимал, почему они тронули его. Не мог он понять и того, почему вдруг вспомнилась Ницца. По контрасту с ялтинской бесснежной и потому трудно переносимой зимой... Южный курорт. Но и, живя в Ницце, он часто страдал от холодного пронизывающего ветра. Было что-то очень важное, что связало его жизнь с Ниццей. Но что именно, он никак не мог понять.
Он и не очень удивился, когда, укрывшись двумя одеялами, улёгся в постель и стал вдруг один за другим вспоминать эпизоды своего пребывания на юге Франции.
Здесь, в Ницце, осенью-зимой 1897-98 года Чехов почти ежедневно общался с профессором М.Ковалевским, Вас. Немировичем и старичком В.Якоби. Тот изо всех сил бодрился, хорохорился, без разбору бранил своих былых соратников по художественному цеху, неизменно доставалось и неизвестно чем провинившемуся Стасову. За картами он без устали рассказывал похабные анекдоты, не замечая, что смешными они кажутся только ему самому.
Старик утомлял своей неуемной энергией и в то же время почему-то вызывал жалость. Вас.Немирович вспоминал потом:
- Идет после со мною Чехов.
- А Якоби скоро умрёт.*
- Почему?
- Самого себя обмануть хочет. Вы всмотритесь: рассказывает анекдот, хохочет, а в глазах у него ужас смерти? Да, впрочем, что ж? Мы все приговорённые.
- С самого рождения.
* Якоби умрёт только через пять лет, в 1902 году.
- Нет, я про себя? Мы в первую очередь" Вы ещё будете жить, придёте сюда, к морю. Сядете на эту скамью. Какая даль сегодня! Посмотрите, вон парус. Совсем крыло. Чье это сравнение? А вот, что море сиреневое, - это моё!
Он принудил себя засмеяться.
- Да всем жить! И этой, вон, паршивой собаке, если её фурманщик не зацепит? А я буду "упокояться во блаженном успении". И ведь знаете. Так жить хочется! Чтобы написать большое-большое. К чему-то крупному тянет, как пьяницу на водку. А в ушах загодя - "вечная память". Иной раз мне кажется, все люди слепы. Видят вдали и по сторонам, а рядом, локоть о локоть, смерть, и её никто не замечает или не хочет замечать.
Я только что из Ментоны. Сидят на берегу в креслах чахоточные и плюются. А море, здоровое, сильное, смелое, спокойно катится к ним. У кресел с больными жёны и мужья. Хорошо бы написать, как они ненавидят больных, как рабы, прикованные к галере. И только природе нет дела ни до тех, ни до других.
Что Ментона, что Ницца, что Биарриц" Для кого-то это ville de plaisir, ville de bieu entre*, а для кого-то - большая больничная палата, которую уже никогда не суждено покинуть.
----------------------------------------------------
* ville de plaisir, ville de bien entre (фр.) ? город удовольствия, город благосостояния
Он говорил это Немировичу, а сам ловил себя на том, что завидует этим больным. Три недели у него самого продолжалось кровохарканье, и ни одной душе на свете до этого не было дела. Не выписывать сюда мамашу или сестру?..
Узнав из письма сестры, что на днях в Париж приедет А.Хотяинцева, сам тут же написал ей в Париж:
"Когда начнёте скучать в Париже, приезжайте в Ниццу погреться. Серьёзно. Приехав в Ниццу, оставьте вещи на вокзале (там есть такое место для хранения вещей) и пешком идите на rue Gouno. Как раз против вокзала спуск по лестнице; спуститесь, идите прямо по улице, потом поверните направо, потом налево увидите узенькую улочку, по которой не проедешь на паре: это и есть rue Gouno. Ищите " 9, тут Pension Russe, где я и устрою Вас в лучшем виде по 6 фр. в день (квартира, обед и завтрак).
Письмо вместе с огромным букетом роз в Париж отвёз Вас.Немирович, и Хотяинцева, конечно, вскоре приехала. Он обрадовался её приезду и чтобы скрыть это, при встрече сразу же объявил:
-Вы произвели на Немировича неизгладимое впечатление, и он обещал в 124-м томе своих сочинений изобразить вас в виде пламенной испанки.
- Спасибо за розы, но что мне до Немировича? - девушке как будто хотелось закончить фразу чем-то более значительным, но она останавливала себя.
Он и сам чувствовал, что эта неловкость будет незримо стоять между ними, и, чтобы сгладить её, невпопад объявил:
- Хорошо, что вы приехали, за обедом здесь pintade подают!
- Неужели вы думаете, что в парижских ресторанах нельзя заказать цесарку?.. - удивилась художница и неожиданно добавила по-французски, - toujours perdrix!*
----------------------------------------------------
* Тoujours perdrix! (фр.) - Всегда куропатка! И, видя, что он не понял смысла фразы, растолковала:
- Духовник Генриха IV докучал замечаниями по поводу его многочисленных увлечений. И тогда король приказал подавать епископу каждый день одно и то же его любимое блюдо - куропатку. В один из дней священник не выдержал и воскликнул эту фразу. Честно говоря, я думала, что вы за это время сделали бoльшие успехи во французском.
- Вы думаете, я говорю по-французски?.. Нет, я не имел счастия воспользоваться таким воспитанием. Мой отец был мерзавец, скотина. Он и не думал меня выучить французскому языку. Я был тогда ещё ребёнком, меня легко было приучить - стоило только посечь хорошенько, и я бы знал, я бы непременно знал.
Лицо девушки вытянулось: Чехов никогда и ни при ком так откровенно об отце не высказывался.
- Эх, сразу видно, что в школе живописи - или где вы там учились? - русской литературе внимания совсем не уделяли. Я ведь это процитировал Никанора Ивановича Анучкина из Гоголевской "Женитьбы". Всё-таки, видно, проговорилось в нём затаённое: из всей пьесы так точно запомнить именно этот кусок. И потому опять - неловкость. В самом дела, не из-за экзотического же блюда она бросила все свои дела в Париже и промахала всю Францию. Но сказать об этом вслух значило бы переступить черту недоговоренности.
- А хотите, я вас познакомлю с Якоби?
- Это что, тот самый, который написал "Привал арестантов", "Свадьба в Ледяном доме"? Он что, ещё жив?..
- Погодите, он ещё на ваших похоронах успеет простудиться! Это жовиальный, но страшно жёлчный старикашка. Его послушать, так просто ? ?оть голову в петлю. По его словам, Василий Немирович - военный писарь, мерзавец и бездарность, Григорович - просто мерзавец, мошенник и даже шпион, Айвазовский - сукин сын, Стасов - идиот. Академия художеств - сборище уродов.
Впрочем, большую часть его аттестаций в приличном обществе вообще нельзя оглашать.
- Нет уж, тогда увольте от подобного знакомства.
- Вам-то чего бояться, вы - барышня. Ему страшно польстило, когда я пошутил, что местную rue Jacob назвали в его честь.
- Так ведь я в Париже тоже на rue Jacob жила! - воскликнула Хотяинцева. - Номер 27.
- Ну, так его расположение к вам уже обеспечено. Он это оценит. Это совпадение должно принести удачу. Завтра поедем в Монте-Карло, и я в честь вашего приезда на ваших глазах выиграю кучу денег! И мы их вместе прокутим.
- А если проиграетесь?..
- У меня есть система, сам разработал. Недавно выиграл полные карманы золотых, но увлёкся и в короткое время спустил всё. Некому было остановить. Азарт - страшная вещь. А для тех, кто проигрался в прах, говорят, администрация за счёт казино покупает обратный билет на родину.
- Не беспокойтесь на этот счёт. Билет вам куплю я, ведь вы из-за меня будете рисковать.
В её словах было столько наивной искренности, что она смутилась. Слишком уж откровенной оказалась её заинтересованность и в нём и в этом приезде. Он и сам это почувствовал и, чтобы скрыть возникшую неловкость, добавил:
- Одно здесь плохо: хоть пансион и ?русский?, вечером чаю не допросишься. Хочешь не хочешь, пей вино. Вино, правда, хорошее, не чета нашему сантуринскому.
Сразу же по приезде она писала его сестре:
"Спешу сообщить вам приятное; сегодня утром приехал а в Ниццу и застала Антона Павловича в хорошем настроении. Мне пришла в голову бриллиантовая идея встретить вместе Новый год, вот я и прикатила. Ницца встретила меня дождём и сыростью, но всё-таки пальмы и апельсины взаправду растут на воздухе, а море хорошо даже при таком сыром небе, как сегодня. Мы уже два раза гуляли по набережной. Я приехала раньше, чем написала, так что Антон Павлович только собирался идти меня встречать. В промежутки прогулок завтракали, за табльдотом. Дамы все идолицы, в особенности одна баронесса похожа на рыбу. Я , по-видимому, буду их шокиро-вать моим поведением и отсутствием туалетов. Здесь ведь считается неприличным пойти в комнату к мужчине, а я всё время сидела у Антона Павловича?.
- Вы обратили внимание на мою соседку? Ей уже хорошо за сорок, а она раньше трех часов из номера не выходит.
- Красится, наверное, ваша коллега - художница!
- Зато ваша vis-a-vis который уже раз опаздывает к табльдоту, чтобы хоть кто-нибудь заметил её новую шляпку. А все мужчины, как поленья. Хоть бы вы сделаи ей комплимент.
Всё это тут же становилось темой для её новой карикатуры, а их коллективные шутки превращались в импровизированные новеллы, которые она сопровождала иллюстрациями. Сегодня такие рисунки назвали бы комиксами.
Одна из барышень-баронесс явилась к столу с высокой причёской и большим черепаховым гребнем, за что тут же получила прозвище "рыба хвостом кверху". Запись об этом появилась в его записной книжке, а "роман" в карикатурах получил дальнейшее развитие: Чехов ухаживает за "рыбой". Старая баронесса препятствует - о н беден; она заметила, что в рулетку он всегда проигрывает. Чехов в вагоне, возвращается из Монте-Карло с большим мешком золота, с оружием - штопором - в руке, охраняет своё сокровище, а баронессы сидят напротив и умильно на него смотрят. Чехов в красном галстуке делает предложение. Встреча в Мелихове: родители, сестра, домочадцы и собаки. Чехов тащит на плече пальму.
Свадьба, кортеж знакомых молодые уезжают в свадебное путешествие на собственной яхте.К сожалению, не все эти карикатуры сохранились, но и по оставшимся можно судить о том, что рисовальщицей Александра Александровна была превосходной. И Чехов по этому поводу шутил:
- Вы скоро будете большие деньги загребать, как мой брат Николай! Всегда будете на извозчиках ездить!
Сигналом к окончанию их посиделок был дикий рёв осла, который обитал где-то по соседству с пансионом. Всякий раз от неожиданности они вздрагивали, смотрели на часы - действительно, было около десяти.Накануне за табльдотом баронессы пригласили его к себе встретить Новый год. Хотяинrцева напомнила ему об этом, но он коротко и почему-тo зло ответил:
- Чёрт бы побрал этих свиней! Самые завидные знакомства, которые я здесь завёл, - это знакомство с господами Завалишиным, Полежаевым и Сопиковым. А ночи я предпочитаю проводить в объятиях мадам Храповицкой.
Они выпили по бокалу вина, которое в подарок от Юрасова принёс с собой доктор Вальтер. Вино было урожая 1811 года. Но стоило им заговорить о достоинствах напитка, как в тот же момент за улице истошно заревел осёл.
- Вот вам и приличествующий моменту тост! - невесело пошутил хозяин.
Мизинова напишет ему, ревниво наекая на такую же, как и она сама, неудачливую соперницу:
-Как же не стыдно Вам было лечь спать в 11 час. под Новый год, когда, специально для Вас, приезжали его встречать в Ниццу? Неужели Европа не исправила Вас хоть чуточку и не научила простой любезности с женщиной Вас любящей! А я-то уже собиралась Вас поздравлять с Новым годом и с "новым счастьем"!
"Нового счастья" явно не получалось. В Монте-Карло они ездили, но на Хотяинцеву казино не произвело должного впечатления. Она проиграла свою ставку и сразу же потеряла к игре всякий интерес. А он, ожидая, пока остановится колесо, сумел заметить, как крупье, пользуясь тем, что все заворожено уставились на рулетку, ловко и бесшумно смахнул золотую монету со стола и молниеносным движением спрятал её в жилетный карман. Колесо замерло, и сидящий за столом англичанин, побледнев, вынул из кармана портмоне, проверил все отделения и, покраснев от натуги, разорвал его пополам. После чего швырнул его на стол и поднялся.
- Вы видели этого англичанина? - возбуждённо поинтересовался Чехов, когда они выходили из зала.
- Какого? - нe поняла художница.
Чехов поискал глазами, но англичанина в зале уже не было.
- Ну, того, который разорвал свое портмоне?
- Он, наверное, пошел к администратору просить денег на обратный билет,- равнодушно ответила девушка.
- А, вы женщины ничего в этом не понимаете! Вы представляете, какую силищу нужно иметь в руках, чтобы разорвать бумажник из телячьей кожи! Это прямо Никита Кожемяка какой-то. Он, небось, и подкову согнёт, и пятак в трубочку скрутит. Вот ведь, и среди англичан богатыри есть. Жаль человека?
И почему-то тут же перемен ил тему:
- Всякий раз, когда я вижу, как насельники Pansion Russe разделываются со стерлядью, я вспоминаю своё путешествие по Сибири. Стоило нашему пароходу бросить якорь, если не было дебаркадера, как со всех сторон к нам устремлялись лодки остяков. Утлые, шаткие, а остяки - с целыми связками стерлядей, наперебой тараторят, предлагают?
- И столько же они просили?
- Да нисколько! Зачем им в глухой тайге деньги? Они меняли рыбу на хлеб, на водку. Даже за ношеную рубаху были готовы отдать весь свой улов. По здешним ценам - огромная сумма. Местные фактории эксплуатируют их нещадно. Перекупщики наживают на них целые состояния. А потом здесь, в Монте-Карло, спускают за игровым столом или в рулетку. Такой вот печальный круговорот российского богатства. Иван Грозный как-то спросил Шереметева, куда тот дел свои несметные богатства. А боярин ответил: "Передал Богу через руки нищих". А мы теперь здесь с вами, через руки крупье, свои богатства передаём?
- Чёрту, вы хотите сказать?
- Да ведь так оно на деле и выходит. Азарт - состояние явно не богоугодное. Зле приобретенное зле и пропадет. Так что не удалось "на гуся" заработать. Придётся Рождество с их цесаркой встречать.
Хотиянцева сидела у себя в номере и писала его сестре, перебирая в памяти события минувших дней:
Во сне сегодня мы будем видеть большие золотые монеты в 100 фр., на которые нагляделись сегодня в Монте-Карло на рулетке. Мы не играли, а только смотрели, и Ант.П. мысленно очень много наиграл, а я всё проигрывала. Я, впрочем, только под конец постигла, в чём дело, а то это так быстро производится, глядишь, крупье всё загрёб своей лопаточкой.
Так чаще всего и в жизни происходит - пока ты примериваешься, собираешься с духом, глядь, а твоё счастье уже кто-то загрёб бестрепетной рукой.
После Нового года Хотяинцева сразу уехала, и вслед ей он писал, вспоминая её "пашквили":
"Я в восторге и уже потираю руки при мысли, что рано или поздно Вы попадете в тюрьму за диффамацию. Дорогая Кукла и Мурзаки* тоже в восторге, хотя не поняли штопора. Баронесса (maman) в унынии, очевидно, проигралась; баронесса (mademoiselle) бледна. (?) Ночью кричал осёл. Что это значит?"
----------------------------------------------------------------------
* Прозвища , которые они дали постоялицам пансиона. К сожалению, теперь это уже ничего не значило.
Сохранилось 14 писем Чехова к ней, её же писем до нас не дошло ни одного. И это удивительно. Сохранились сотни необязательных эпистол многих десятков ничем не примечательных корреспондентов, но писем Хотяинцевой среди них нет! А ведь он, не отбирая, тщательно хранил все. Нет ли здесь чьей-то заинтересованной и твёрдой воли... Кому-то уж очень не нравилась фигура этой художницы. Кому-то уж очень не нравилась её роль в биографии писателя!
Сохранились её рисунки, сохранились инкрустированные коктебельскими камешками рамочки, сделанные её руками специально для его фотопортретов. В Ялтинском доме-музее, кажется, одну такую можно увидеть и сегодня.
Уехали Немирович и Якоби. Уехал и Ковалевский. В Париже он заболел, и их совместная поездка в Алжир сорвалась. Впрочем, болезнь его была, скорее, дипломатической, и чтобы причина отказа от путешествия показалась более убедительной, Ковалевский советовался с Соболевским:
"У Чехова ещё до моего отъезда из Болье показалась кровь. Слышу, что и теперь это бывает с ним по временам. Мне кажется, сам он не имеет представления об опасности своего положения, хотя, на мой взгляд, он типично чахоточный. Меня даже пугает мысль взять его с собой в Алжир. Что, как ещё сильнее разболеется. Дайте совет, как быть!".
Он засел за корректуры рассказа "У знакомых, но работу прервало известие о смерти доктора А.Любимова.
Хоронили Любимова на русском кладбище. Несмотря на непогоду, публики было много, и было видно, как велика в Ницце русская колония.
Верхушки кипарисов дружно мотались под порывами мистраля, а жёсткие разлапистые листья веерных пальм мелко дрожали с сухим, почти жестяным треском. И кипарисы, и пальмы, кусты лавра и декоративного можжевельника напоминали ему Ялту, и он понимал, почему природа Южного Крыма всегда казалась ему кладбищенской.
Стоя над разверстой могилой, он вспоминал свой недавний разговор с Василием Немировичем. Знал ли Любимов, что дни его будут сочтены именно здесь, вдали от родины?.. А как судьба распорядится с ним самим? Где придётся лежать ему?.. Могли ли знать А.Герцен, Л.? "амбетта и десятки безвестных русских, что каждый из них умрёт вдали от родины, и после смерти судьба сведёт всех на этом же кладбище"
Среди тех, кто пришёл проводить доктора в последний путь, он отметил несколько знакомых лиц, коротко раскланялся с шапочными знакомыми из "Русского пансиона", и сразу решил от участия в поминках уклониться. Стараясь остаться незамеченным, отделился от толпы, свернул на боковую аллею и направился к воротам.
В ожидании клиентов кучера набились в один из фиакров и, весело гогоча, дымили сигарами. И тольк о один восседал на своих козлах и упорно пытался свернуть газету, которая под порывами ветра егозливо вертелась и упорно вырывалась из рук. Наверное, из-за своего цилиндра кучер напомнил ему папашу, который тоже любил читать газеты.
Когда не было посетителей, Андрюшка или Гаврюшка выносили из лавки стул, и папаша, надев очки, торжественно усаживался под окном своего заведения. Газету он читал неспешно, от доски до доски, не пропуская ни объявлений, ни происшествий. Ему хотелось, чтобы все прохожие видели, что он, Павел Егорович, хоть и не первой гильдии купец, всё-таки не чета иным, которые и о церкви вспоминают только по большим праздникам и ничем, кроме своего торгового дела, не интересуются. Время от времени налетал ветер, и папаша, бормоча под нос проклятия "тремонтрану", сворачивал газету.
Кучер наконец совладал с газетой и первым увидел потенциального седока. Соскочив с козел, он предупредительно распахнул дверцу фиакра:
- Soyez le bienvenu, monsieur!
Остальная компания недовольно загалдела - видимо, коллега нарушал очередность. Но кучер с шутливой наглостью крикнул ч то-то вроде:"Кто смел, тот и съел!" и взмахнул длинным хлыстом.
Чехов забился в уголок, поднял воротник пальто, стараясь получше укрыться от порывов ветра. Впрочем, здесь на юге Франции, северный ветер назывался мистралем, но теплее от этого не становилось. Коляска петляла по крутым поворотам, и потому море по-очередно оказывалось в окошках то слева, то справа. В такт цоканью копыт, как стихи, он повторял названия вилл, которые почему-то казались ему знакомыми: "Basshi" - "Aqua vita?" "Basshi" - "Aqua vita?" И неожиданно вспомнил!
Ведь именно здесь, на эт их виллах, подолгу жила с матерью гениальная девочка-художница Мария Башкирцева! Здесь жила, влюблялась и рисовала, болела и надеялась избавиться от своего смертельного недуга.
Директор Люксембургского музея в Париже Л.Бенедит, подводя итоги Всемирной выставки, на которой её работа была отмечена золотой медалью, писал: "Долгое время во Франции знали русское искусство только по произведениям двух художников, которые по разным основаниям приобрели широкую известность. Один из них - Мария Башкирцева, другой - Верещагин".
Больше двенадцати лет прошло, как она умерла в Париже, а три месяца тому назад в Монте-Карло за рулеточным столом он неожиданно увидел её мать. Зрелище это настолько поразило его, что он тут же в зале достал записную книжку и записал: "9 окт. Видел, как мать Башкирцевой играла в рулетку", и, вернувшись к себе в номер, повторил запись в дневнике: "9 окт. Видел, как мать Башкирцевой играла в рулетку. Неприятное зрелище". Ровно пять лет тому назад "Северный вестник" весь год печатал "Дневник" Башкирцевой, и Чехов писал об этом Суворину:
"Читаю "Дневник" Башкирцевой. Чепуха, но к концу повеяло чем-то человеческим".
Скорее всего, он был неискренен, т.к. знал наперёд мнение Суворина и хотел просто поддержать старика. Дело в том, что незадолго до этого Суворин высокомерно отверг предложение переводчицы Л.Гуревич издать "Дневник" в России:
"Весь "Дневник" Башкирцевой не стоит одной строчки Толстого", - сказал он тогда переводчице.
Корректно ли было сравнивать писания гениального старца с интимными откровениями трагически недовоплотившегося таланта" Суворин, видимо, был чем-то раздражён, и издательское чутьё впервые ему изменило. Впрочем, в России, на родине художницы, "Дневник" приняли более чем прохладно.
Женщина-художница в России всё ещё была такой же редкостью, как женщина-учёный, женщина-врач. "Попрыгунья" лучший тому пример. А об одной "врачихе" он как-то писал в письме:
"Между прочим, на обеде познакомился я с женщиной-врачом Тарновской, женою известного профессора. Это толстый, ожиревший комок мяса. Если её раздеть голой и выкрасить в зелёную краску, то получится болотная лягушка. Поговорив с ней, я мысленно вычеркнул её из списков врачей?"
В писательский цех они понемногу пробивались.
Отношением к Башкирцевой как будто руководила мужская корпоративная солидарность, и мужчины стройными рядами встали на защиту своей епархии.
Либерально-демократическая пресса дружно ополчилась на откровения гениальной девушки. У неё, писал Н.Михайловский в "Русском богатстве": "пустое сердце, начинённое тщеславием", да к тому же, добавлял он, при отсутствии "великих принципов". Поэтому, мол, её нужно жалеть, а не восхищаться ею. Можно подумать, что каждый х удожник-мужчина без "принципов" палитру и муштабель в руки не возьмёт.
Может быть, авторитетных российских читателей раздражили её полудетские признания, вроде: "Я схожу с ума от мысли, что я могу умереть неизвестной", её более чем безбедное существование " со слугой-негром, чемоданами изысканных платьев, заказанных в самых фешенебельных магазинах Парижа, с её великосветскими увлечениями. Двенадцатилетней девочкой она влюбится в князя Гамильтона, которого два-три раза видела только издали. А сама она смущала покой таких выгодных женихов, как флорентийский князь Александер де Лядарель, аристократ из Ниццы Эмиль д`Одифре, молдавский принц Суцо и сербские князья Олекса и Бо-жидар Карагеоргиевичи. Не оставила она равнодушными члена французского парламента Поля де Кассаньяка и художника Жиля Бастье-Лепажа?
Но всё это не мешало ей самым серьёзным образом задумываться о себе и своём самообразовании:"Мне тринадцать лет, если я буду теперь зря тратить время, что же из меня вырастет"?
"Я окунаюсь в серьёзное чтение и с сожалением вижу, как мало я знаю".
И в том возрасте, в каком барышни-отроковицы пишут друг дружке в альбомы неуклюжие вирши, она читала Плутарха, Геродота, Аристофана и Гомера и, кроме родного, владела ещё четырьмя языками.
М.Протопопов назовёт "Дневник" "Ярмаркой женского тщеславия", а Вл. Михневич её самое - "барышней-баловницей". Даже В.Короленко в одном из своих писем писал:
"Вещь эта мне в высшей степени несимпатична, какой-то неприятный, нездоровый тон лежит на всех её признаниях. Это настоящий тип того, что называется у нас теперь fin de siecle*, характеризующий конец больного, и зверившегося и разочарованного буржуазного века".
* fin de siecle (франц.)- конец века. Термин, характеризующий настроения в обществе и общие тенденции в европейской культуре конца XIX- начале ХХ веков.
Впрочем, представителям новой культуры "Дневник" нравился как раз именно этим. В.Брюсов писал в своём дневнике:
"Никто так не воскрешает меня, как дневник М.Башкирцевой. Она - это я сам, со всеми своими мыслями, убеждениями и мечтами".
Выходит, "убеждения" (читай: "принципы") у неё были, но, к сожалению, только не те, которые мог бы с ней разделить Н.Михайловский. Отсюда и его олимпийское раздражение.
Написанный по-французски, "Дневник" был переведён на немецкий и английский, и уже несколько лет им зачитывалась публика по обе стороны океана. Но только не на родине, в России. Давно сказано: нет пророков в своём отечестве*. -------------------------------------------------------------------
* Сегодня в Ницце есть улица и фонтан, названные её именем, к столетию со дня её смерти во Франции была выпущена серебряная медаль, а обществом "Круг друзей Марии Башкирцевой" начато факсимильное издание всего её "Дневника". Её работы находятся в музеях Амстердама, Белграда, Ниццы, Парижа, Чикаго. И только несколько работ хранится и в Санкт-Петербурге. "Мы ленивы и нелюбопытны" - говорил по сходному поводу А.Пушкин.
Сэр У.Гладстон, человек сугубо казенный и государственный (четырехкратный премьер-министр!), назвал "Дневник" "книгой, не имеющей аналогов" и поставил её в один ряд самых замечательных изданий столетия.
Опровергая утверждение Михайловского, ещё четырнадцатилетней барышней она с искренним возмущением записывала:
"Говорят, в России есть шайка негодяев, которые добиваются коммуны; это ужас что такое! Всё отобрать и иметь всё сообща. И их проклятая секта так распространена, что журналы делают отчаянные воззвания к обществу. Неужели отцы семейств не положат конца этому безобразию? Они хотят всё погубить. Чтобы не было больше цивилизации, искусства, прекрасных и великих вещей: одни материальные средства к существованию! Работа также сообща, никто не будет иметь право выдвинуться, благодаря какому-нибудь достоинству, выделяющему его из других. Хотят уничтожить универ ситеты, высшее образование, чтобы сделать из России какую-то карикатуру Спарты!"
Она родилась с Чеховым в один год. Уже с детства прекрасно пела, античных авторов читала в подлиннике, лепила и рисовала. Возмущение замыслами "коммунаров" возникло у неё, видимо, после чтения "Бесов". В 1874 году роман ещё был свежей новинкой. А он к Достоевскому по-настоящему и до сих не подступался.
И военные события на Шипке она переживала остро и по-девчоночьи наивно: "Я дала обет молчать до завтра, только бы наши победили". А что, собственно говоря, он представлял из себя в том же нежном возрасте?.. Дважды оставался на второй год, а самые яркие гимназические воспоминания - триковая пара, которую он сам себе сшил на уроках ремесленного курса в уездном училище. Занятия эти, видимо, так глубоко запали ему в душу, что через много лет в письме к сестре отсюда, из Ниццы, он напишет:
"Много сюжетов, которые киснут в мозгу, хочется писать, но писать не дома - сущая каторга, точно на чужой швейной машинке шьёшь", - сравнение для мужчины, конечно, необычное.
И баллы в итоге окончания ремесленного курса заработал соответствующие: "Вывод-4, Поведение-4, Небытие-8". И все пребывание в стенах учебных заведений одним этим словом и можно определить: "Небытие".
Зато репертуар городского театра, казалось, навечно запечатлелся в его памяти. Он бы и сейчас смог без запинки перечислить все сценические шедевры таганрогского театра, хоть по авторам, хоть по хронологии, хоть по алфавиту: "Без вины виноватые", "Гамлет", "Горе от ума", "За монастырской стеной", "Лев Гурыч Синичкин", "Маменькин сынок", "Ограбленная почта", "Парижские нищие", "Петербургские когти", "Ревизор", "Убийство Коверлей", "Хижина дяди Тома", "Чайный цветок".
А накладные бакенбарды, усы и бороды, за которыми приходилось прятаться от гимназического инспектора!.. А синие очки и отцовские сюртуки, которые, конечно, не могли ввести в заблуждение капельдинеров. И они всякий раз старательно отворачивались, чтобы "не заметить этого наивного маскарада.
Доехав до la Promenade des Anglais, он неожиданно остановил экипаж, расплатился с кучером и остаток пути, невзирая на ветер, решил пройти пешком. Ему вспомнилось, как Башкирцева, крайне чем-то раздражённая, с досады выбросила в море столовые бронзовые часы.
Когда-то две изящные фигурки на них изображали неразлучных Поля и Виргинию на рыбной ловле. Виргиния давно отломилась, и Поль ловил рыбы в одиночестве, а в его бронзовой голове, наверное, копошились запоздалые сентиментальные ламентации: "Вернись, Виргиния! Покинь свои палаты и роскошь! Вернись в эти скалы, под тень этих лесов и наших кокосов. Увы!.."
После чтения её "Дневника" он купит книжку Б. де Сен-Пьера "Поль и Виргиния", изданную Сувориным в "Дешёвой библиотеке". Никогда он не обмолвился о ней, ни с кем не поделился впечатлениями, не отослал её, как многие другие, в таганрогскую библиотеку; и книжечка эта, пережив все переезды, сохранилась, и сегодня её можно найти в библиотеке ялтинского дома.
Понравиться книга ему не могла. Ещё гимназистом, после знакомства с "Хижиной дядя Тома", написанной почти через сто лет после "Поля и Виргинии", он писал брату из Таганрога:
"Мадам Бичер-Стоу выжала их глаз твоих слёзы" Я её когда-то читал, прочёл и полгода тому назад с научной целью и почувствовал после чтения неприятное ощущение, которое чувствуют смертные, наевшись не в меру изюму или коринки".
Могли ли увлечь его герои, трапезы которых "не стоили жизни ни единому существу"*? Однако, "нежные и милые произведения Европы" (т.е. попросту говоря, вино) на этих трапезах ими употреблялись. Могла ли разжалобить его судьба героев, для будущего счастья которых нужно было на короткий срок отправиться в Индию, наторговать там денег и на выручку накупить по дешёвке рабов? А потом, "благодаря упорной работе невольников", зажить в своё удовольствие. Между тем, как по окрестным лесам в это время мыкаются, преследуемые охотниками и собаками, десятки беглых рабов. И, конечно, добродетельная парочка подкармливает их от щедрот.
Ему понравилось только, как Поль сажал "косточки бадамадовых, манговых, авакатовых, гуявовых, жакковых и жамрозовых деревьев". Подобные "реестры" ему нравились ещё со времён "Робинзона Крузо" и романов Жюль Верна. А когда в тексте попалось имя собаки Фидель, он подумал, не отсюда ли взял его Гоголь для своих "Записок сумасшедшего"?**
-------------------------------------- --------------------------
* Эта добродетель могла умилить одного только Льва Толстого. Видимо, в благодарность за это "неядение убоины" героями Ж.-А. Бернардена де Сен-Пьера Толстой и сделал в 1887 году переложение на русский язык его рассказа "Суратская кофейня".
** "Милая Фидель, я всё никак не могу привыкнуть к твоему мещанскому имени. Как будто бы уже не могли дать тебе лучшего? Фидель, Роза " какой пошлый тон!"
Нет, конечно же, не сентиментальными двойными стандартами задела ему эта тоненькая книжечка. Через два года, когда в Ялте он будет работать над текстом "Трёх сестёр", в третьем действии неожиданно возникнет мотив часов. Пьяный доктор Чебутыкин вдребезги разобьёт "часы покойной мамы":
"Может быть" Мамы так мамы. Может, я не разбивал, а только кажется, что разбил?.
Ж.-П. Сартр будет позже писать по поводу аналогичных мотивов в творчестве известных писателей ХХ века:
"Большая часть современных писателей - Пруст, Джойс, Дос-Пассос, Фолкнер, Жид и Вирджиния Вульф - постарались, каждый по-своему, покалечить время. Одни лишили его прошлого и будущего и свели к чистой интуици и момента; другие, как Дос-Пассос, превратили его в ограниченную и механическую память. Пруст и Фолкнер просто обезглавили время: они отобрали у него будущее, т.е. измерение свободного выбора и действия?.*
* Из наиболее известных и близких к нам по времени эксцессов подобного рода можно вспомнить знаковый эпизод из "Мастера и Маргариты": Кот выстрелил из обоих револьверов, после чего сейчас же взвизгнула Гелла, убитая сова упала с камина, и разбитые часы остановились".
О художниках, после С. Дали, и говорить нечего. Но, выходит, пальму первенства в этом ряду следовало бы отдать именно Чехову. Он раньше других реализовал символические возможности этой метафоры. Может быть, именно эпизод из "Дневника" Марии Башкирцевой, подсознательно переосмыслившись, стал позже одной из главных эмоциональных доминант "Трёх сестёр".
То, что в письме к Суворину он назвал "чепухой", на самом деле произвело на него значительно большее впечатление, только он это-го не осознавал. В августе 1897 года, собираясь в Ниццу, он хотел для этого напроситься в компаньоны к В.Соболевскому. В одиночку за рубеж ему ездить ещё не приходилось. Однако, выяснилось, что к тому времени Соболевский уже был в Биаррице, и Чехов, узнав об этом, с готовностью отправился в Ниццу таким сложным, кружным путем.
"Я еще ни разу не был в Биаррице, - писал он Соболевскому,- и потому что немножко робею. Ведь я говорю на всех языках, кроме иностранных; когда за границей я говорю по-немецки или по-французски, то кондуктора обыкновенно смеются, и в Париже добраться с одного вокзала на другой для меня это все равно, что играть в жмурки. Рассчитываю прожить в Биаррице месяц, как и Вы, потом уеду куда-нибудь в другое место, в тепло".
Т.е. изначально было понятно, что Биарриц ему вовсе не нужен. Это был дорогой аристократический курорт на берегу океана, где в разгар летнего сезона собирался весь европейский бомонд. В 1854 году Наполеон III выстроил здесь для своей жены Евгении Монтихо "Виллу Евгения", и с тех пор город стал центром европейских аристократических уик-эндов и вакаций. Было совершенно ясно - он и сам это понимал, - что жить с больными лёгкими во влажном климате, на берегу океана, ему противопоказано. Тем более и Суворин телеграфировал накануне, что там холодно и идут дожди.
"Но я всё-таки поеду",- упрямо писал он Соболевскому.