Жюль Верн и неосуществленный замысел А.П.Чехова

Пьеса “Вишневый сад” стала последним произведением великого русского писателя и драматурга А.П.Чехова.
Представителям радикально настроенной части русской интеллигенции хотелось бы видеть известного драматурга среди своих сторонников. Но в своих мечтах они часто выдавали желаемое за действительное.
Через тридцать лет после смерти М.Горького журналист В.Тройнов «вспоминал» слова, якобы сказанные пролетарским писателем автору «Вишневого сада» сразу после премьеры пьесы в 1904 году в Московском Художественном театре:
«Озорную штуку Вы выкинули, Антон Павлович. Дали красивую лирику, а потом вдруг звякнули со всего размаха топором по корневищам: к черту старую жизнь? Теперь, я уверен, ваша следующая пьеса будет революционная».
Эта цитата долгие годы будет гулять по многим статьям и книгам российских чеховедов/
Судьбе было угодно распорядиться иначе, и новой пьесы Чехов не написал. Среди его замыслов был и сюжет новой пьесы. И если ко всем предыдущим пьесам в его записных книжках было заготовлено много материала (имена, названия, реплики, сюжетные ходы и т.п.), то замысел новой пьесы никак не отражен в записных книжках. Это дает основание предполагать, что новый сюжет оформился в самое последнее время и остался только в воспоминаниях близких ему людей. И первое, что сразу бросается в глаза, - сюжет будущей пьесы разительно не походил на то, что хотелось бы ожидать М. Горькому или, скорее, В. Тройнову.
К. Станиславский, режиссер и руководитель Художественного театра, вспоминал:
«Сам он мечтал о новой пьесе совершенно нового для него направления. Действительно, сюжет задуманной пьесы был как будто бы нечеховский. Судите сами: два друга, оба молодые, любят одну и ту же женщину. Общая любовь и ревность создают сложные взаимоотношения. Кончается тем, что оба они уезжают в экспедицию на Северный полюс. Декорация последнего дей¬ствия изображает громадный корабль, затертый льдами. В финале пьесы оба приятеля видят белый призрак, скользящий по снегу. Очевидно, это тень или душа скончавшейся далеко на родине любимой женщины» .
О том, что замысел этот сформировался уже достаточно четко и полно, можно судить хотя бы по тому, что жена драматурга, О. Л. Книппер-Чехова, вспоминала о нем почти в тех же выражениях, что и Станиславский:
«В последний год жизни у Антона Павловича была мысль написать пьесу. Она была еще неясна, но он говорил мне, что герой пьесы - ученый любит женщину, которая или не любит его, или изменяет ему, и вот этот ученый уезжает на Дальний Север. Третий акт ему представлялся именно так: стоит пароход, затертый льдами, северное сияние, ученый одиноко стоит на палубе, тишина, покой и величие ночи, и вот на фоне северного сияния он видит: проносится тень любимой женщины». Можно вспомнить еще одно, хотя и косвенное, но достаточно интересное свидетельство. А. Куприн вспоминал, как его, тогда еще молодого начинающего писателя, Чехов напутствовал:
«Зачем это писать, - недоумевал он, - что кто-то сел на подводную лодку и поехал к Северному полюсу искать какого-то примирения с людьми, а в это время его возлюбленная с драматическим воплем бросается с колокольни? Все это неправда, и в действительности этого не бывает. Надо писать просто: о том, как Петр Семенович женился на Марье Ивановне. Вот и все».
Трудно сказать, чего в этом больше - непоследовательности олимпийского небожителя или суеверного желания отвести от задуманной темы потенциального соперника?..
За почти столетнюю историю чеховедения ни одному исследователю не удалось найти произведения со схожим сюжетом. На подводной лодке к Северно¬му полюсу научились ходить только во второй половине XX века. Скорее всего, аргумент этот возник у Чехова по ассоциации, как еще одно дополнительное свидетельство того, что внутренняя, подспудная работа над новым сюжетом не прекращалась ни на минуту. Кроме того, хорошо известно, что он никогда не делился своими замыслами до те пор, пока они не сформировались достаточно определенно.
Археолог по остаткам нескольких черепков может воссоздать общий вид ископаемого сосуда, лингвист по текстам нескольких табличек может реконструировать давно мертвый язык. К сожалению, кроме вышеперечисленных свидетельств, других, кажется, больше нет. Но и этого достаточно для того, чтобы увидеть разительное отличие нового замысла от всего, что было им создано раньше. Не может не вызывать удивления этот экзотический, как будто бы действительно совершенно нечеховский сюжет. Тем интереснее было бы выяснить обстоятельства и мотивы, вызвавшие к жизни подобный замысел.
Конец XIX и начало XX вв. ознаменовались все более активными попытками освоения Крайнего Севера. Уже были известны имена А. Э. Норденшельда, Ф. Нансена, У. Парри, К. Кольдевея, Р. Пири и других. Но ни одно из этих имен не удалось обнаружить среди упоминаемых А. Чеховым. Но мотив этот можно проследить буквально с первых шагов Чехова в литературе. В самой ранней «Пьесе без названия», начатой им еще во время обучения в гимназии в 1877 г., можно встретить актуальную реплику одного из героев:
«… Мы, Анна Петровна, на бекасов поход устроим. Мы на Бесово болотце полярную экспедицию устроим...»
Кроме того, в раннем (1884г.) рассказе «Сон репортера» встретится фраза: «Ты, Джон Буль, едешь отыскивать «Жанетту».
8 июля 1879 г. лейтенант американского военно-морского флота Дж.-В. де Лонг отправился в экспедицию к Северному полюсу на корабле «Жанетта». 13 июля 1881 г. корабль затерло во льдах, а в октябре Де Лонг и часть экипажа погибли. Сообщение об этом событии можно было встретить и во многих российских газетах.
Читая в юности роман Ф.Достоевского «Преступление и наказание», молодой Чехов несомненно не прошел мимо слов Свидригайлова:
«Я бы, может, теперь в экспедицию на Северный полюс поехал…»
Вспоминая о своих встречах с Чеховым зимой 1885-86 г., писатель И.Шмелев передал слышанный им разговор писателя со знакомым священником:
«И почему у нас не сажают фиников? а могли бы, и даже на Северном полюсе!»
А еще раньше, 16 марта 1885 г., этот мотив проявится в миниатюре «Не тлетворные мысли»:
«Хотите, чтобы на Северном полюсе произрастали финики и ананасы? Пошлите туда секретарей духовных консисторий и письмоводителей врачебных управ». Таким образом, выстраивается достаточно плотный и хорошо различимый фон, на котором вполне вероятно подспудно мог начать созревать замысел «странного», «нечеховского» сюжета.
Как мог бы, к слову сказать, послужить ьаким фоном и картина немецкого художника-романтика К.-Д. Фридриха «Полярное море. Рухнувшие надежды» (1823-1824). А. Чехов, как известно, музеев не любил и в Гамбурге, где в Кунстхалле выставлена эта картина, не бывал. Но репродукция с нее могла попасть ему на глаза где-нибудь в «Ниве» или «Всемирной иллюстрации». То же самое, кстати, можно сказать в отношении К. Бальмонта, ибо картину эту можно рассматривать как прямую иллюстрацию и к замыслу Чехова, и к поэме Бальмонта.
В немецкой искусствоведческой традиции символизм картины трактуется утилитарно-прагматически. К примеру: «такой пейзаж, как «Полярное море», является не только воплощением напрасных человеческих усилий проникнуть в отдаленные области мира и тайны Божественного, но и выражением разбитых патриотических надежд художника».
Или того лучше, в духе и стиле тогдашних политических передовиц:
«Толкование картины выходит далеко за изображение обычного кораблекрушения. По сравнению со старой религиозной интерпретацией, в последнее время предпочитают политическую. Полярное море - смысловая картина покорности, напоминание, что после освободительных войн против Наполеона невозможно было добиться надежной внутриполитической свободы в борьбе против князей. Холод политического ландшафта в преддверии марта, вызванный принятым в 1815 г. решением Венского конгресса подавлять все мирные стремления в Европе, способствовал, особенно после 1819 г., в Германии оледенению климата. Льдины, устремившиеся вверх, огромные, в сравнении с почти затонувшим кораблем, - «разбитые надежды» являются жалким монументом в синевато-серой ледяной пустыне».
Так или иначе, поэма Бальмонта оживила давно зреющий замысел, и он стал активно руководить творческими устремлениями Чехова. Подтверждением тому может служить хотя бы то, что он, уже смертельно больным человеком, в последний год неоднократно мечтал о поездке именно на Север.
Но одно дело, когда он мечтал о поездке в Италию, Египет, и совершенно иное дело, когда за полгода до смерти он напишет П. Кондакову:
«...и к тому же летом поеду с женой в Швецию, по крайней мере мечтаю об этом, а для этой поездки нужно приберечь и деньги, и силы».
Выходит, та поездка для него изначально была не отдыхом, не развлечением, если для нее нужно было копить силы. Через полмесяца на приглашение Ю. Балтрушайтиса он ответит:
«Насчет поездки в Норвегию мы успеем еще поговорить, т.к. возвращаюсь я в Москву не позже мая».
О том, насколько властно замысел завладел им, свидетельствует фраза, написанная 11 июля ( за несколько дней до смерти!) - в письме к Г. Россолимо: «Здесь жара невыносимая, просто хоть караул кричи, а легкого платья у меня нет, точно в Швецию приехал».
Его упорно тянуло на Север…
Теперь уже неоднократно подтверждено, что мотивы, сюжетные ходы, имена и т.п. «Безотцовщины» мы можем наблюдать и в «Иванове», и в «Дяде Ване», и в «Трех сестрах», и в «Вишневом саде», и в почти дюжине прозаических произведений.
Французский исследователь Д. Жиллес очень образно скажет об этом: «Платонов» - это кулисы, из-за которых чеховские типы выйдут на свет рампы в «Иванове», «Трех сестрах», «Вишневом саде».
Еще не один раз юношеская пьеса Чехова послужит поводом для новых сопоставлений и открытий. Именно здесь (за двадцать лет до поэмы Бальмонта!) мелькнет реплика:
«Иван Иванович. Го-Го? Мы, Анна Петровна, на бекасов поход устроим. Мы на Бекасово болото полярную экспедицию учтроим…»
Откуда этот, на первый взгляд, немотивированный посыл? Ведь, повто¬римся, ни об одном полярном исследователе Чехов никогда не вспоминал, а Бальмонт в то время, наверное, еще приготовишкой в школу бегал. Значит, было что-то еще гораздо раньше, значит, тяга на Север в последние годы жизни была обусловлена еще более ранними обстоятельствами.
Для этого нам придется перенестись в 1883-84 гг. Примерно в это время, а толчнее – зимой 1885/56 гг., произошла первая встреча и знакомство А.П.Чехова с будущим писателем, а тогда гимназистом, Иваном Шмелевым.
Вспоминая о своих встречах с Чеховым, Шмелев передал разговор писателя со знакомым диаконом:
- А почему у нас не сажают фиников? А могли бы, и даже на Северном полюсе!
А в разговоре с самим гимназистом, когда зашла речь о прочитанных книгах, Чехов первым делом спросит: «А ну, посмотрим, что вы предпочитаете. Любите Жюля Верна? - обращается он ко мне. Я отвечаю робко, что уже прочитал всего Жюля Верна…»
Итак, Жюль Верн... Имя именно этого французского писателя всплыло в первую очередь отнюдь не случайно. В 1883 г. в «Будильнике» была опубликована пародия «Летающие острова. Сочинение Жюля Верна. Пер. А. Чехонте», в которой Чехов умело передразнивает и экзальтированную манеру письма, и ставшие уже литературными трюизмами приемы Жюля Верна.
Имя упомянутого здесь Жюля Верна в эти годы актуально для Чехова не только как объект пародирования. Именно в это время, 20 февраля 1883 г., он писал брату Александру:
«За твое письмо, в котором ты описываешь молебен на палях* (с гаттерасовскими льдами), будь я Богом, простил бы я тебе все твои согрешения вольные и невольные, яже делом, словом... Кстати: Николке (брату Николаю, художнику - Е.Н.), прочитавшему твое письмо, ужасно захотелось написать пали».
Что же так привлекло Чехова в письме старшего брата? Вот это место из письма Ал. П. Чехова:
«Вообрази такую картину: безбрежное море, льды без конца, яркое солнце, небольшой мороз, палуба парохода, погасившего свои пары, мундирные, зябнущие лица, матросы, лысый, еле козлогласующий поп, дым кадила, струею поднимающийся в морозном воздухе над ледяным полем моря... Вообрази это, и ты получишь нечто вроде того, что смахивает на заутреню на корабле капитана Гатраса. Так, по крайней мере, подсказало мне мое воображение».
Воображению младших братьев, Антона и Николая, был дан точный ориентир - роман Жюля Верна, - и оба вдохновились, каждый по-своему. Алек¬сандр, вспоминая капитана Гаттераса, знал, что Антон его прекрасно поймет. Видимо, в детстве они читали роман все вместе.
М. Д. Дросси-Стейгер писала о том, что некоторые юношеские, почти детские впечатления Чехова стали значительно позже основой «Вишневого сада». С той же долей основательности теперь можно утверждать, что истоки замысла последней неосуществленной пьесы лежали столь же глубоко. Для того, чтобы убедиться в этом, нужно перечитать «Приключения капитана Гаттераса», и все сомнения отпадут сами собой.
Говоря о «заутрене на корабле капитана Гатраса», Александр, видимо, имел в виду несколько эпизодов из романа, связанных с религиозными службами команды корабля. К примеру:
«Весь экипаж состоял из протестантов одного и того же толка. Во время экспедиций общая молитва и чтение Библии объединяют людей различного склада и подкрепляют их в минуты уныния; на корабле нельзя допускать разномыслия в вопросах веры. Шандон убедился на опыте, насколько полезны такие собрания и как они поддерживают дух экипажа; из этих соображений к ним всегда прибегают на судах во время продолжительных полярных плаваний».
Или: «Это было в воскресенье, восьмого апреля. Англичане, особенно моряки, педантично соблюдают воскресные дни. Поэтому часть утра была посвящена молитве и чтению вслух Библии, которые охотно взял на себя доктор».
И еще несколько эпизодов, которые подтверждали мысль автора о зна¬чимости соблюдения религиозных традиций.
Юный Иван Шмелев, вспоминая о встречах с Чеховым, рассказывает о том, что они с приятелем не просто ловили рыбу на одном из московских прудов. Цель их занятия была вполне понятна Чехову:
«Мы, - говорит, не из жадности, а нам для пеммикана надо».
«А-а, - говорит тот, - для пеммикана... будете сушить?»
«Сушить, а потом истолкем в муку... так всегда делают индейцы и американские эскимосы... и будет пеммикан».
В тексте романа этот питательный порошок «пеммикан» встречается 17 раз!

--------------------------------------------------------
* Пали - деревянные сваи в порту - Е.Н.

 

В самом начале романа мелькнет и «адрес», который попадался в последних письмах Чехова:
«Итак, вам нечего колебаться, м-р Шандон! Отвечайте по адресу: Гетеборг (Швеция), до востребования К.З.»
А в один из кульминационных моментов повествования прозвучит призыв, который перифрастически использовал и К. Бальмонт:
«Могучий голос, энергичные жесты, пылающие от возбуждения глаза Гаттераса произвели на слушателей неотразимое впечатление. Матросы, до крайности взволнованные видом этих роковых мест, в один голое закричали:
- На север! На север!
- Да, на север! Там спасение и слава! На север! Само небо за нас! Ветер переменился. Проход свободен! Вперед!»
Ну, и наконец самое главное - картина, которую почти дословно повторил в своем замысле А. Чехов:
«Почти полная луна ослепительно сияла в безоблачном небе. Крупные звезды блестели ярко. С вершины ледяной горы открывался необозримый ледяной простор. Хаотически разбросанные по равнине торосы самых фантастических форм сверкали в лунных лучах, четко выделяясь на фоне неба и отбрасывая длинные резкие тени. Они напоминали своими очертаниями то гордые колонны, то развалины неведомого храма, то надгробные памятники какого-то огромного, голого кладбища, грустного, безмолвного, беспредельного, где двадцать людских поколений покоились вечным, непробудным сном...»
Одного только здесь нет - «тени любимой женщины». Но стоит перевернуть страницу, и сразу читаем:
«В то время Клоубонни показалось, что в нескольких шагах от него движется какая-то огромная неясная тень».
Правда, этой тенью окажется… полярный медведь.
Несомненно и то, что проходная фраза из письма брата Александра (ноябрь 1903 г.) была дополнительным толчком, катализатором замысла, который неотступно владел писателем в последние годы:
«Малый - по-прежнему милый, добрый, отзывчивый; но видимся мы с ним редко, ибо живем на разных полюсах».
Роман Жюля Верна заканчивается следующими словами:
«Доктор, внимательно наблюдавший за своим другом, вскоре разгадал причину столь странного упорства и понял, почему Гаттерас ходил в одном и том же направлении, как будто его притягивал незримый магнит. Капитана Гаттераса неизменно влекло к северу».
Будем и мы, вслед за доктором, полагать, что разгадали причину «странного упорства», с каким А. П. Чехов стремился на Крайний Север.
И в заключение, цитируя современного исследователя: «Чехов учился у французской литературы, хотя и подшучивал над ней; для него много значили Мюрже, Гюго, Флобер, Золя, Мопассан, хотя он оставался холоден к Жюлю Верну и Полю Бурже», скажем, что, по крайней мере, по отношению к Жюлю Верну исследователь не совсем справедлив. Ибо дорогого стоит тот факт, что память о не самом лучшем романе французского фантаста, прочитанном еще в детстве, А. П. Чехов пронес через всю жизнь. Роман этот вдохновил его на новую, удивительную по сюжету пьесу. Но судьбе было угодно распорядиться по-своему. А нам остается только пожалеть об этом

.

БИБЛИОГРАФИЯ

 

  1. М.Горький и А.Чехов. Переписка. Статьи. Высказывания. М.: ГИХЛ, 1951.
  2. М.Громов. Чехов (ЖЗЛ). М.: «Мол.гвардия»,1993.
  3. К.С.Станиславский. Моя жизнь в искусстве.М.: «Искусство», 1972.
  4. А.П.Чехов в воспоминаниях современников. М.: ГИХЛ,1960.
  5. К.Бальмонт.Стихотворения. Л.: «Сов.писатель», 1969.
  6. «Литературное наследство».Т.68. М.: «Наука», 1960.
  7. Р.Г.Назиров. Пародии Чехова и французская литература. В кн.: Чеховиана. Чехов и Франция. М.: «Наука», 1992.
  8. И.Шмелев. Сочинения в 2-х т. М.: «Худ. лит.», 1989. Т.2.
  9. Ж.Верн. Соб. соч. в 12-ти т. М.: ГИХЛ, 1954-57 гг. Т.2.
  10. Письма А.П.Чехову его брата Ал. Чехова. М.: Соцзкгиз, 1939.
  11. Елена Толстая. Поэтика раздражения. Чехов в конце 1880-х – начале 1890-х годов. М.: «Радикс»,1994.
  12. Schrecken und Hoffnung. Kunstler sehen Frieden und Krieg. Каталог совместной выставки. 1987-88 гг. БВД.
  13. Willi Geismeier. Caspar David Friedrich. Leipzig. E.A. Seeman.Verlag. 1998.

SUMMARI

In spite of the fact that many reaserchers cousider that the idea of the last incompleted play goes back to K. Balmout’s poem “Dead Ships”, the author maintains and prooves textualy that the basis of that idea lies deeper and goes back to the yothful age of the writer, when he was fond of J. Vern’s creative work, his novel “The advantures of Captain Gatters” in particular. Even French reasercher of Chekhov’s works discuss only the superficial crossing of two writers’ creative works. This work is important, because this point of view need to be more correct.