(Портрет художника Б.Васильева
в интерьере поэзии Б.Васильева-Пальма)

- Читателя! советчика! врача!
На лестнице колючей разговора б!
О.Мандельштам

Ещё на нашей памяти времена, когда выступления поэтов даже средней руки собирали целые стадионы, а сборники популярных авторов на чёрном рынке были стабильной и всеми уважаемой валютой.
Сегодня, когда поэзия перестала быть прибыльным и престижным ремеслом, ряды профессиональных пиитов катастрофически сократились, но - парадокс! - количество издаваемых поэтических сборников только увеличилось. Выходят они большей частью за счёт спонсоров (или, того чаще, на деньги авторов), без соблюдения издательских ГОСТов, нормативов, и потому не поддаются никакому статистическому учёту. Вот только тиражи… Издаются они в таких количествах, что весь тираж может уместиться в одной сумке, и иной автор рискует на радостях забыть его в городской маршрутке цели-ком.
Из кого рекрутируются новоявленные витии, почему вдруг нормальных доселе граждан обуяет морок сочинительства, - разговор особый. Придёт время, социальные психологи (а порой и просто - психиатры) разберутся в этом феномене.
Гораздо интереснее понять, почему порой зрелый, состоявшийся мастер, не раз уже доказавший свою «профпригодность» в избранном деле, вдруг вместо своего привычного инструмента берёт в руки - не важно - стило, карандаш, перо, пишмашинку или «ноутбук», начинает подбирать слова в рифму и аккуратно выстраивать их в столбик. И неожиданно для всех (иногда для него самого) из-под его пера выходит не то грозная инвектива, не то не менее грозный императив:

 

Властелины мира, помните,
Что стихи неистребимы,
как и прочие стихии.

 

Спору нет, поэт прав,- подумаешь в первую минуту. Но в другую минуту задумаешься, а для чего автор «стихии»-то менял? Был ли в том смысл?.. Да и следят ли нынешние «властелины» за поэтическим «самотёком»?..
Казалось, всем сомневающимся (в первую очередь, - самому себе!) Б.Васильев доказал, что он интересный, самобытный и состоявшийся художник. За плечами - персональные выставки в Керчи, Симферополе, Евпатории, Екатеринбурге, в редакции журнала «Юность» в Москве, десятки работ в собраниях зарубежных коллекционеров. Из желающих заказать у него свой портрет порой выстраивается небольшая очередь. И вдруг…
И вдруг художник Борис Васильев отходит немного в сторону и уступает своё «законное» место поэту Б.Васильеву-Пальму. Выходит, оба они как-то сумели договориться, потому что им не надо уговаривать друг друга, как уговаривал в своё время Н.Заболоцкий: «Любите живопись, поэты…». А, кроме того, в минуту особой откровенности, Васильев-художник признается: «Я был поэтом, этого не зная, и счастлив был, не ведая о том», и как о твёрдо принятом решении скажет позже:

 

На исходе двадцатого века
Я не поле взял темой, не море.
Взял я темой себя - человека,
Нынче в радости, завтра - в горе.

 

Конечно, заявленная тема по плечу и художнику. Но тогда, подобно старым мастерам, всю жизнь пришлось бы рисовать лишь автопортреты. Но хитрит Васильев-художник! Как можно «не знать», не помнить, что, - страшно сказать! - ровно 40 лет тому назад не где-нибудь, а в «Комсомолке» под псевдонимом В.Борисов были напечатаны несколько его четверостиший. Псевдоним пришлось взять только потому, что в том же номер шел материал, подписанный родовой фамилией - Б.Васильев. Одно из четверостиший, и для поэта, и для художника, вполне могло бы считаться «программным»:

 

Земле я форму шара выбираю, -
Подумал Бог, бородку теребя, -
Чтобы никто не оказался с краю,
Чтоб каждый центром чувствовал себя…
потому что искушенный читатель тех лет сразу улавливал в этих строках скрытые ассоциативно-образные аллюзии и с поэзией П.Когана («Я с детства не любил овал. Я с детства угол рисовал»), и Е.Винокурова («Я с детства полюбил овал на то, что он такой законченный)*.
* Цитирую по памяти. Потому прошу прощения за возможные неточности – Е.Н.
Но художник Васильев самоотречённо решает, что справиться со сложной задачей по плечу именно поэту:

 

Моей души земная оболочка
Экзамен держит: быть или не быть?
Поток сознания, за строчкой строчка,
Себя в стихе пытается избыть,
- пишет поэт, и художник про себя удовлетворенно думает, что по-ступил правильно, потому что поэту сподручнее подытоживать пройденный жизненный путь и оценивать достигнутое:

 

Юность в спорте профукал я фертом,
Подарил свою молодость книгам,
Зрелость я просидел за мольбертом…
Знать бы, ведать, что жизнь будет мигом,
Что моя вся, фактически, в детстве:
Всё казалось - успею, успею…
С Митридатом теперь я в соседстве.
Занесло меня в Пантикапею.
Что в итоге, верней, что осталось,
Кроме сильно поблекших мечтаний?
Неужели, единственно - старость
Да уменье делить с вычитаний?*
Но если вдуматься, то последняя строчка с невесёлой, казалось бы, «математикой», не так уж и безнадёжна. (Не знаю, заметил ли сам автор возникшую у него тонкую аллюзию на известные строчки И.Бродского – «Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье, / долг свой давний вычитанию заплатит»?). Всё дело в том, с какими цифрами приходится работать. И если накоплено достаточно, то ни «деление», ни «вычитание» не так уж и страшны. Это с нулём, что ни делай, он так нулём и останется. А за время голодного, полунищего послевоенного детства, оказывается, накоплен такой нравственный и духовный капитал, который при самых щедрых и безоглядных тратах не так-то легко растранжирить:

 

Полог неба над раздольем луга…
Нас, казалось, трое в мире этом:
Жаворонок, мальчик и кузнечик -
Невидимки две и человечек -
В сорок пятом, незабвенным летом,
Вдохновенно спели друг для друга.
И мелодия этого бесхитростного трио оказывается частью того неразменного капитала, который и пойдёт позже в обеспечение развития будущего, пока ещё дремлющего таланта. И совсем не важно, художником ли станет маленький человек, поэтом или просто неравнодушным соглядатаем.
Придёт время, и Б.Васильев, неважно, художник или поэт, напишет стихотворение «Чудеса», которое завотделом поэзии «Юности» Ю.Ряшенцев среди прочих выберет для публикации в своём журнале:

 

Отец умел творить их очень ловко:
Весною что-то бросит в землю… Лета
Пройдёт пора, - глядишь, а там морковка
Из-под земли выходит или репа.
А то ещё, привязанную к леске,
Такую металлическую штучку
Забросит в речку и в лучистом блеске
Вытаскивает вдруг живую щучку…
В своё время В.Шкловский подобные стилистические приёмы удачно назвал приёмом «остранения». Когда, казалось бы, привычное и знакомое явление (предмет или действие) показывается автором как новое, впервые увиденное. Но для всякого пытливого ребенка весь мир «странен», всё в нём ново.
А поводом для создания стихотворения, скорее всего, стал эпизод из голодного послевоенного детства, когда отец, выменяв за баснословные семейные реликвии ведро проросшей картошки, не просто сварил её в котелке, а ювелирно терпеливо срезал кожуру, оставив все «глазки», и посадил их на грядки. Прошло время, и вот тогда-то на грядках созрела не просто молодая картошка, а расцвело настоящее «чудо», которое осталось в эмоциональной памяти будущего художника и поэта на всю жизнь.
Стихи были подготовлены к печати, но нелёгкая дёрнула Ю.Ряшенцева поинтересоваться о роде занятий автора.
- Директор московской областной хмелеводческой конторы… - не подозревая подвоха, наивно чистосердечно ответил Б. Васильев.
И… официальное рождение его как поэта отложилось на несколько десятилетий. По убеждениям «заведующих поэзией» в те годы, приличней было бы, если поэтические «чудеса» случались с теми, кто на время оставил в стороне соху, штамповочный пресс, рыбацкую сеть, чем с номенклатурной фигурой «директора». Служение хмелеводческому процессу не терпело поэтической суеты.
Всякий художник, уважающий и себя, и свои модели (тем более, когда от них зависит материально), предпочитает на время забыть про иронию. И уж если модель заказывает «сделать ей красиво», то задача художника, по большому счёту, сводится к одному - как, не размениваясь, не скатываясь в пошлость, это «красивое» найти и передать. Для художника-портретиста ирония - это манера (или приём, или жанр), используемый достаточно редко.
Но поэту никто дежурных од не заказывает, дифирамбов не просит, так что, как говорится, своя рука - владыка. И потому свой первый поэтический сборник Б.Васильев не без вызова назовёт… «Хлам Васильева-Блаженного»! И - удивительное дело! - нашлись в России люди, готовые издания подобного рода поддержать материально!
 
Держу пари, что я недавно помер. Во всяком случае, отныне я другой.
Пускай не выпадет мне выигрышный номер,
Но в клуб искателей я больше - ни ногой.
Да, не ищу я больше в мире этом
Ни счастья, ни сомнительных удач.
Вполне достаточно весёлым быть поэтом,-
Весёлым до беспечности, хоть плачь!

В современном поэтическом бомонде самоирония не числится среди популярных качеств. Нынче она стала почти реликтовой. Нынешние самодеятельные поэты предельно серьёзны. Именно так серьёзны бывают дети, играющие в серьёзные, взрослые игры - «в магазин», «в дочки-матери», «в войнушку»… Ирония нарушает правила игры и мгновенно меняет стратификацию участников. Игра «в войнушку», слава Богу, не настоящая война. Но и игра в поэзию, к сожалению, не сама поэзия.
В наше время каждый новоявленный пиит спешит осчастливить мир своими откровениями, но - хочет он того или не хочет - голос его почему-то никак не попадает в унисон с остальными. Ни из сотни, ни из тысячи безголосых «солистов» не составишь общего хора. Сто авторов не сочинят «Я помню чудное мгновенье», и тысяч не хватит для того, чтобы составить одну строфу «Евгения Онегина» или терцину «Божественной комедии».
Поэтому при огромном количестве современных «самодеятельных» поэтов, при их неуёмной активности, как это ни удивительно, нет признаков общего литературного процесса. Есть «игра», но нет процесса. Впрочем, даже не «игра», а игра в игру. Выходит какой-то не кончающийся поэтический фестиваль, не кончающаяся «Альгамбра»: один за другим сменяются выступающие, счёт которым давно потерян, а поток стихов давно превратился в докучное рифмованное коллективное камлание. Не может быть диалога там, где каждый думает только о своём монологе и, выслушав из вежливости другого, сразу же начинает шуршать бумажками со своими свежеиспечёнными шедеврами.
Поэт Б.Васильев-Пальм по-старомодному неудержимо полемичен, его муза жаждет не личного бенефиса, а именно диалога, спора, диспута. Поводов для этого наше сегодняшнее бытие предоставляет достаточно. И потому у поэта то и дело вырываются раздражающие эпатирующие строки:

Не гений, не пророк и не мессия,
и родины теперь не гражданин,
Но я тебе не пасынок, Россия,
я кровь твоя, я твой не блудный сын.

Но у «родины» свои насущные материальные проблемы, чт? ей терзания поэта в одной из многочисленных новообразовавшихся диаспор. В своём неуёмном полемическом задоре поэт своевольно и Создателя дерзает беспокоить:
Не нашёл утешения до се я, -
Ты ли, Господи, так учудил:
Крым, как орден, теперь Малороссия
Приколола, да не на груди.

Порой, увлёкшись, поэт теряет и вкус, и чувство меры, не замечая, что может стать легкой добычей для стервятника-пародиста. Впрочем, сам виноват. Зачем печатать подобное:

Утомлённый жизни мраком,
Что придумал некто Ленин,
Не ходил я всё же раком,
А бродил лесным оленем.

Забывая о том, что с него спрос двойной, - и как с художника, и как с поэта, - он, увлекаясь, порой опускается до приблизительности и неточности:

Страшнее, чем смерть, оказалось
Свинцовое жизни литьё.
Сто раз в моё сердце вонзалось
Безжалостно жало её.

«Жало» из «свинца» - это всё-таки не очень страшно, свинец-то металл мягкий и вязкий. И ассоциативный ряд тут напрашивается иной. Вспомним нашумевший в своё время фильм «Plumbum».
Ухватившись за полемический гуж, Васильев-поэт заодно решает рассчитаться и с оппонентами Васильева-художника. Но тут же, как человек воспитанный, просит:

Поэты, извините, - позаимствовал
ваш арсенал, вернее, - инструмент -
Для нужд своих. Простите, что воинственный
и что удар - мой главный аргумент.

Ещё чуть-чуть, и нам, не приведи Господи, предложат «к штыку приравнять перо», а муштабель заменить дубинкой. Побойтесь Бога, оба Васильевы - и поэт, и художник - к чему всё это? А как же пушкинское: «Поэт! Не дорожи любовию народной./ Восторженных похвал пройдёт минутный шум; /Услышишь шум глупца и смех толпы холодной. / Но ты останься твёрд, спокоен и угрюм»?
А как же пастернаковское: «Но пораженье от победы / ты сам не должен отличать»?..
Ведь именно А.С.Пушкин, сам поднаторевший в полемических баталиях, предупреждал: «Есть упоение в бою / и бездны мрачной на краю». Художник Б.Васильев застенчиво стоит в стороне, а Б.Васильев-поэт самозабвенно защищает его от недругов:

Я и в стороне от всех, и сзади,
Да, «отсталый», может быть - урод…
Режьте, но дешёвой славы ради
Не пойду я в авангард, - вперёд.
Там не подрываются на минах*,
Там ловушки ставят простакам,
Чтобы напиваться у каминов…
Жизнь не положу я под стакан.
Во хмелю бываю от пейзажей,
От работ над «старомодным» ню.
Нет, в гробах экспериментов, заживо
Я свою любовь не хороню.

---------------------------------------------------
* А что, спрашивается, это высокий удел только тех, кто находится в «арьергарде»?..


И только, зная его биографию, понимаешь, откуда в этом спо-койном и застенчивом человеке накопился и по сию пору не растратился такой мощный, на первый взгляд, не свойственный ему полемический кураж. Да, А.Пушкин советовал: «Хвалу и клевету приемли равнодушно / и не оспоривай глупца». Ему, гению, было легко. А если всю жизнь, с младых ногтей и до седых волос, приходилось отстаивать и доказывать своё право и свою правоту?..
По отцу, Б.Васильев - потомок старинного рода Пальмов (А.И.Пальм (1822-1885) - русский писатель и поэт!), по матери, - из семьи священнослужителей. Имя деда П.Альбова не раз может встретиться в мемуарах «серебряного века». Из диких мурманских лесов Борис приехал в Москву и поступил в… МГУ на факультет журналистики! Работа в «Комсомольской правде», казалось, открывала широкие перспективы. Но в 33 года он круто развернул свой жизненный корабль, бросил журналистику и… поступил в Ленинградскую Академию художеств! Опять приходится ставить восклицательный знак. Над ним, как над «переростком» Михайлой Ломоносовым, тогда не смеялись только ленивые. А он, вопреки всем и всему, закончил Академию и стал профессиональным художником…
Так же, всем и всему вопреки, в возрасте совсем уж непоэтическом, он станет публиковать стихи, хотя, как оказывается, поэтом был всю жизнь. И только ему одному ведомо, кто родился раньше, - Васильев-поэт или Васильев-художник.
Сегодня у него издано два поэтических сборника, его фамилию (среди имён Ахматовой, Бродского, Волошина, Державина, Маяковского, Некрасова, Пушкина, Тютчева, Фета, Цветаевой, Шенгели!), можно найти в капитальном сборнике «Крым в русской поэзии», выпущенном московским поэтом и составителем В.Коробовым.
Как говорится, что ещё надо?.. Есть ли нужда кому-то и что-то ещё доказывать? Но что делать, если время наше такое недиалогичное, когда поэты, в массе своей, предпочитают слушать только себя. Времена повторяются, и сегодня, как и при жизни О.Мандельштама, вокруг ни «читателя», ни «советчика», ни «врача» - одни поэты. Но есть ли вообще смысл в ожидании подобного диалога, его ли нужно взыскать настоящему поэту?..
Великая русская поэзия приучала нас: «Нет, никогда, ничей я не был современник…», «Выхожу один я на дорогу…», «…И в небесах я вижу Бога». Если же в небесах увидим Бога мы, про поэзию забывшие, то это будет не Бог, а НЛО.
И как только поэт Б.Васильев-Пальм, вольно или невольно, вспоминает (или понимает?) это, так сразу же всё суетное, мелочное, как шелуха, опадает, и из-под его пера выливаются по-настоящему проникновенные пронзительные строки:

Но если жизнь с горением сравнить,
Я жить хотел бы, как горит лампада.
Того огня никто б не смог склонить
На службу нечестивым силам ада.
Гореть спокойно, ровно, не чадя,
Расцвечивая золото молчанья,
И, сил своих последних не щадя,
Пред ликом правды вспыхнуть на прощанье.
И неслучайно, что именно в этом возвышающем, по-христиански светлом и очистительном состоянии поэтического духа и возникают такие важные и необходимые мысли о согласии и примирении. Как это можно видеть в стихотворении «Осеняя себя крестом»:

На меня снизошла благодать
Укрепившего душу покоя.
Не могу на словах передать,
Как на жизнь соглашаюсь легко я,
Как мы с ней примирились теперь,
Как светло всё простили друг другу.
Череду неизбежных потерь
Начинаю по новому кругу.
Но и новых несчастий дары
Принимаю в сиянья конверте,
Будто я с покорённой горы
Воспаряю на крыльях бессмертья.

Не знаю, поймут ли меня художник Б.Васильев и поэт Б.Васильев-Пальм? Не обидят ли их обоих мои в чём-то нелицеприятные, но, тем не менее, искренние размышления. Если, паче чаяния, это всё-таки произойдёт, я смиренно готов признать, что ничего не понимаю в поэзии, и, честное слово, больше никогда не буду писать ни о чьих стихах. Суди их Бог!