(к 520-летию выхода в свет первого издания книги Ф.Вийона)
Первый поэтический сборник Франсуа Вийона парижский типограф Пьер Леве выпустил в 1489 году. Книга тогда была напечатана готическим шрифтом, и тем самым издатель как бы приравнивал её к так называемым «народным книгам», ставя в один ряд со старинными рыцарскими романами и «Великими французскими хрониками».
В том же году П.Леве переиздал книгу вместе с фарсами об адвокате Патлене.* Подобный выбор был неслучаен, т.к. полуфольклорные истории об адвокате-пройдохе в те времена были весьма популярны, и, более того, их сочинение молва упорно приписывала тому же Вийону. Кто-то даже фамилию Вийон (в русской транскрипции – Вийон, Вильон, Виллон) выводил из французского глагола villoner - «надувать». Хотя на самом деле Франсуа де Лож из Монкорбье (1431 - после 1463) принял эту фамилию от своего приёмного отца капеллана Гийона де Вийона, заменившего ему и отца и мать.
Для русского читателя Вийона переводили В.Брюсов, Н.Гумилёв. И.Эренбург ещё в 1916 году выпустил небольшой сборник своих переводов и биографический очерк о поэте. О нём же в 1928 написал статью О.Мандельштам. Но по-настоящему «открытие» поэта для русского читателя произошло только в «оттепельные годы». Сначала в 1957 году переводы И.Эренбурга напечатал журнал «Иностранная литература» (№1), потом И.Эренбург напомнил о его творчестве в своих «Французских тетрадях» (1959). Он же снова вспомнил о Вийоне в своих знаменитых мемуарах «Люди, годы, жизнь», печатавшихся в «Новом мире» в начале 60-х гг. Пожалуй, именно этот факт и следует считать истинным вторым рождением Ф.Вийона в России.
С того времени прошло более сорока лет, но я как сейчас помню потрясение, вызванное бесхитростными исповедальными строками из «Баллады поэтического состязания в Блуа», которые цитировал Эренбург в своих мемуарах:
От жажды умираю над ручьём.
Смеюсь сквозь слёзы и тружусь, играя.
Куда бы ни пошёл, везде мой дом,
Чужбина мне – страна моя родная.
Я знаю всё, я ничего не знаю.
Наверное, совершенно неслучайно, что именно после публикации в «Новом мире» очередных глав мемуаров Эренбурга появится и сразу же станет знаменитой песенка Б.Окуджавы «Молитва Франсуа Вийона» (1963):
Пока Земля еще вертится, пока еще ярок свет,
Господи, дай же ты каждому, чего у него нет:
мудрому дай голову, трусливому дай коня,
дай счастливому денег... И не забудь про меня.
И до сего дня одной из самых главных своих книжных удач я считаю, что тогда, в 1963 году, мне удалось купить сборник стихов Ф.Вийона! Хоть среди ночи разбуди, я, как заправский библиограф, могу без запинки наизусть перечислить все выходные данные книги: Франсуа Вийон. Стихи. Переводы Ф.Мендельсона и И.Эренбурга.
Предисловие Л.Пинского. Оформление художника А.Васина. М.: ГИХЛ, 1963. 216 с. 25 тыс. экз. Цена 34 копейки. Можно не проверять.
С тех самых пор Вийон стал для меня одним из самых близких поэтов, хотя и жил он (страшно сказать!) более полутысячи лет тому назад. Как говорил принц Гамлет: «Что мне Гекуба?..». Действительно, что же замечательного в поэзии этого поэта с такой «неудобной» биографией и вообще с совершенно тёмным финалом жизни? Никто до сих пор не знает, сколько лет он прожил, где и как окончил свою земную юдоль. Да и есть основательные предположения, что рассчитаться с жизнью ему вполне помогли «мастера трогательных обрядов», как тогда французы называли палачей. Он и такой вариант для себя предполагал, и в своё время, в ожидании казни, сочинил знаменитое четверостишие:
Я – Франсуа, чему не рад.
Увы, ждёт смерть злодея.
И сколько весит этот зад,
Узнает скоро шея.
Известный французский поэт раннего Возрождения, выученик «великих риториков» Клеман Маро, в 1533 г. подготовил к изданию сборник стихов Вийона. «Князь французских поэтов», как тогда называли К. Маро, осудил Вийона за «недостаточную риторичность» и невыверенные его книги, которые появились вслед за изданием П.Леве. Хотя в последнем, понятное дело, вины самого Вийона быть не могло. Он сам был уже «далече».
Издание К. Маро до середины 40-х гг. перепечатывалось ещё 5 раз, но, тем не менее, имя Вийона не попало в поэтический пантеон и не вписалось в каноническую историю раннего французского Возрождения. Шлейф пройдохи-комедианта и школяра с полупреступными замашками полностью закрыл от культурного мира фигуру «мэтра Франсуа».
Вспоминая Ф.Вийона, К.Маро высокомерно писал о нём: «Я нимало не сомневаюсь, что среди всех поэтов его времени он был бы увенчан лавровым венком, когда бы вскормлён он был при дворе королей и князей, где улучшаются суждения и оттачивается язык».
Мэтр знал, о чём говорил. Обитая при дворах Маргариты Наваррской и Франциска I, он до виртуозности изощрил свой талант в создании комплиментарных панегириков. Но, как говорит русская пословица: «Не зарекайся от тюрьмы и от сумы». Увлёкшись идеями Реформации, Маро навлёк на себя гнев католических властей и сам попал в тюрьму. И ему дважды пришлось спасать свою жизнь бегством за границу. Как дважды пришлось спасаться бегством и Франсуа Вийону, правда, по мотивам сугубо уголовным.
О французской поэзии тех времён и о последователях К.Маро А.Пушкин язвительно писал: «Во Франции Просвещение застало поэзию в ребячестве, без всякого направления, без всякой силы. (…) Сия лжеклассическая поэзия, образованная в передней и никогда не доходившая далее гостиной, не могла отучиться от некоторых врождённых привычек, и мы видим в ней всё романтическое жеманство, облечённое в строгие формы классические».
Муза Ф.Вийона обитала не в дворцовых апартаментах, и потому не дерзала мечтать о лаврах. Из всех поэтов той поры Вийон практически был единственным, кто не входил в круг удачливых придворных сочинителей. Недолгие его сношения с герцогом Орлеанским в этом смысле не стоит учитывать, т.к. и сам герцог писал стихи. А Вийону суждено было «улучшать суждения и оттачивать язык» совсем в иных местах, по большей части вовсе непотребных.
_______________________________________________________________
*Анонимные фарсы об «адвокате Пьере Патлене» были излюбленным народным зрелищем на ярмарках в средневековых французских городах. Именно из одного такого фарса и пошла в обиход фраза: «Вернёмся к нашим баранам».
Его поэтический язык формировался под воздействием учёной риторики Сорбонны, мещанского говора парижских торговок, воровского жаргона и архаической лексики рыцарской старины. Некоторые его стихи, написанные сплошь на блатной «фене», были непонятны уже даже современникам.
Но, между прочим, этот завсегдатай притонов и кабаков самого низкого пошиба успел закончить Сорбонну и получить звание магистра искусств. А во время учёбы он с головой окунался в университетскую жизнь и принимал участие во всех «внеклассных мероприятиях». О нравах, царивших в средневековых университетах, один из авторов писал: «Школяры учатся благородным искусствам в Париже, древним классикам в Орлеане, судебным кодексам в Болонье, медицинским припаркам в Салерно, демонологии в Толедо, а добрым нравам - нигде».
Нравы и темперамент парижских школяров хорошо показал В.Гюго в самом начале своего знаменитого романа «Собор Парижской Богоматери», где описывается безуспешная попытка мэтра Пьера Гренгуара представить в соборе сочинённую им мистерию. Кстати говоря, сам Пьер Гренгуар у Гюго очень похож на Франсуа Вийона.
Неуёмная энергия парижских школяров находила выход порой в самых неожиданных местах. Как известно, средневековые университеты были наделены правом экстерриториальности, и потому действие городской юрисдикции на школяров не распространялось. Им разрешалось собирать милостыню, не вступая в гильдию городских нищих. Преподавание в средневековых университетах повсеместно велось на латыни, и, благодаря этому, тогдашние студенты могли свободно менять свою alma mater, переезжая (а чаще - переходя пешком) из Парижа в Болонью, из Болоньи – в Толедо, а позже – в Прагу или Гейдельберг. Точно также они могли менять и факультеты. Потому для некоторых из них учёба растягивалась на 8-10 лет. Вполне понятно, что для оплаты такого «долгоиграющего» обучения им постоянно приходилось христарадничать наравне с калеками, погорельцами, профессиональными нищими и прочими деклассированными элементами. Эта часть жизни парижан хорошо отражена в том же романе В.Гюго.
В 1451-1453 гг. в Париже разгорелась настоящая война между студентами Сорбонны и горожанами. С обеих сторон были и раненые и убитые. Однако ректорат выступил на стороне студентов и даже временно прекратил лекции.
А началось всё в «невинной» школярской шалости: на парижском рынке студенты, шутки ради, стали красть вывески с лавок уважаемых торговцев. Торговцы же за право иметь собственную вывеску платили гильдийный налог, и потому спокойно выносить подобные выходки не собирались. Впрочем, школяры на этом не успокоились и, войдя во вкус, украли межевой камень с владений уважаемой мадмуазель Брюер. Камень был торжественно водружён ими на горе Св. Женевьевы и назван совершенно неприличным именем. Его приковали железными полосами к земле и на него установили второй валун с таким же непотребным именем. Этого полуязыческого «идола» будущие бакалавры и магистры осыпaли цветами, поклонялись ему и устраивали вокруг непристойные танцы. Цена этим дерзким кощунственным радениям возрастёт неизмеримо, если вспомнить, что всего 20 лет тому назад, по приговору святой инквизиции Жанну д`Арк сожгли в Руане именно как ведьму и колдунью!
Запал куража, полученный во время баталий на горе Св. Женевьевы, был силён, и потому совершенно неслучайно, что в 1455 году Вийон в драке (говорят, из-за женщины!) убил ножом священника Филиппа Сермуаза и потому благоразумно предпочёл покинуть Париж. Правда, священник перед смертью успел покаяться и признать себя виновным в развязывании конфликта. Суд вынес вердикт о невиновности поэта и его поведение квалифицировал как «безупречное».
В благодарность за неожиданную реабилитацию «безупречный» стихотворец на следующий год принял участие в ограблении Наваррского коллежа. Общий «навар» составил 500 золотых экю. Со своей долей в кармане он благоразумно предпочёл снова удалиться из столицы. Но имена грабителей очень скоро стали известны, и на этот раз ему пришлось забыть о Париже почти на пять лет.
За эти годы он исколесил Францию от Ламанша до Руссильона, и, конечно, награбленные деньги очень скоро кончились. Как и чем он жил все эти годы покрыто мраком неизвестности. Может быть, прибивался к бродячим фонглёрам, может быть, на скорую руку устраивал на городских площадях представление мистерий, но, скорее всего, пускал в ход опыт, почерпнутый во время наваррской «экспроприации». Единственное светлое пятно в его биографии этих лет - недолгое пребывание при дворе герцога Карла Орлеанского. Именно здесь, по предложению герцога, он создал свой, пожалуй, самый знаменитый шедевр - «Балладу поэтического состязания в Блуа». Именно поэтому эта единственная баллада была потом включена в официальный канон традиции «риториков». Но знаменитый рефрен этой баллады - «Я всеми принят, изгнан отовсюду» - не просто стилистическая фигура, обязательная для канона «фиксированных форм», к каким относилась и баллада, не дань требованиям школы «риториков», а выстраданный итог собственной непутёвой жизни. Но авторская искренность в тогдашней поэзии было чувством совершенно реликтовым и малопочтенным. В своей статье о Вийоне О.Мандельштам справедливо отмечал, что «Поэзия XV века автономна: она занимает место в тогдашней культуре, как государство в государстве».
Да, впрочем, до поэзии ли было Франции в те времена? Столетняя война (1337-1453) началась с сокрушительного и позорного поражения Франции, когда в битве при Креси весь цвет французской армии - восемь тысяч знатнейших рыцарей - пал на поле сражения под ударами дубинок английских простолюдинов и арбалетов фламандских мещан. В 1419 англичане заняли Париж, и семь лет во Франции было два короля - английской династии Плантагенетов и французской - Валуа. Ещё одна позорная страница в истории Франции - выдача бургундскими дворянами Орлеанской девы Жанны д`Арк в руки англичан. О ней Вийон с благодарностью вспомнит в своей «Балладе о дамах былых времён»:
Где Жанна, дева из Лоррэни,
Чей славный путь был завершён
Костром в Руане? Где их тени?..
Но где снега былых времён?..
В другом месте своей статьи Мандельштам справедливо отмечал: «Поэзия и жизнь в XV в. - два самостоятельных, враждебных измерения». Это действительно справедливо, но только не по отношению к Франсуа Вийону. Он единственный из творцов своего времени, для которого и собственная жизнь и творчество были слиты в одно неразрывное целое. По деталям и фрагментам его баллад можно безошибочно уточнять мотивы его быстро сменяющегося настроения и факты его же биографии. Впрочем, все, кроме его смерти. Об этом не существует ни одного свидетельства.
Вообще, даже при беглом взгляде на всё, им созданное, поражает, как много места в поэзии этого жизнелюбивого молодого человека занимала смерть.
Конечно, первое, что приходит в голову, - время было такое. Как почти на каждой картине П.Брейгеля обязательно можно разглядеть очертания виселицы, так даже одни только названия некоторых стихов Вийона свидетельствуют о том, что в «невесёлые» времена расцветала его муза: «О смерть, как на душе темно!..», «Баллада за упокой души мэтра Жана Котара», «Да внидет в рай его душа!..», «Баллада повешенных».
В этом отношении его поэзия очень точно и плотно вписалась в эстетику поздней готики. Средневековье тяжело и болезненно сдавало свои позиции, и тема смерти, «пляска смерти» (danse macabre) стала непременным атрибутом эстетики всего европейского Проторенессанса. Ещё свежи были воспоминания о чумных эпидемиях, унесших четверть населения всей Европы, но предстояло ещё пережить Столетнюю войну, Варфоломеевскую ночь и ужасы Реформации. Достаточно вспомнить мрачные живописные аллегории И.Босха или картины П.Брейгеля.
Уже после того, как Вийон исчез из жизни и литературы, с его личностью стали происходить удивительные метаморфозы. Во Франции начиналось своё Возрождение. В 1549 г. Иоахим Дю Белле назвал поэзию «фиксированных форм», к которым чисто хронологически примыкал и Ф.Вийон, «пряными приправами, которые портят вкус нашего языка и служат не чем иным, как свидетельством нашего невежества». Тем самым он надолго перечеркнул деятельность всех «риториков», а вместе с ними и Вийона. Начиная с 1543 года стихи Ф.Вийона не издавались 180 лет!
Его поэзия, казалось, безвозвратно канула в Лету, но его собственная жизнь очень скоро станет важным артефактом французской литературы эпохи уже наступающего Возрождения.
Именно в эти годы, одна за другой, станут выходить книги знаменитого романа Ф.Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль». Сначала его имя всплывёт в «загробном видении» счастливо возвращённого к жизни Эпистемона (кн. II, гл. XXX). И тот поведает о том, что видел на том свете Франсуа Вийона:
«Я слышал, как мэтр Франсуа Виллон спрашивал у Ксеркса:
- Почем горчица?
- Один денье, - отвечал Ксеркс.
Виллон же ему на это сказал:
- Лихорадка тебе в бок, негодяй! Здесь таких цен нет. Ты нам тут вздуваешь цены на продовольствие.
И с этими словами он пустил струю ему в кадку, как это делают торговцы горчицей в Париже».
Рабле прекрасно ухватил бесшабашный характер бывшего сорбоннского школяра. Сам Рабле в Париже не учился, но университетскую жизнь знал не понаслышке. Тут надо поспешить заметить, что в данном эпизоде романа фигура поэта отнюдь не снижена. Особенно если учесть, что рядом с Вийоном на «том свете» существуют десятки знаковых исторических фигур, и при этом, к примеру, Цицерон исправляет там должность истопника, Дарий работает золотарём, легендарный рыцарь Ланцелот сдирает шкуры с павших лошадей, Юлий Цезарь и Помпей смолят суда, Клеопатра торгует луком, а Семирамида ловит вшей у бродяг.
Легендарная актёрская ипостась Вийона также нашла отражение в романе (кн.IV, гл. XIII). В книге Ф.Рабле поэт собирается в городке Пуату поставить мистерию на тему Страстей Господних. И для оформления представления просит ризничего францисканского монастыря брата Этьена Пошеям одолжить актёрам на время ризу и епитрахиль. Когда скупой монах отказал, Вийон изощрённо отомстил ему за скаредность. В результате передряги, которую он со своими товарищами устроил францисканцу, лошадь, на которой тот ехал, примчалась в монастырь, неся на себе лишь его правую ногу в запутавшейся сандалии. Всё остальное бренное тело жадного ризничего было размозжено о дорожные камни и колдобины.
Творчество Вийона опередило свою эпоху. Его коллеги-«великие риторики» в передних покоях своих сановных покровителей изощрялись друг перед другом в виртуозности, развивая до немыслимого совершенства канонические «фиксированные формы», как их называли в поэтических трактатах, - канцоны, пасторелы, рондо, баллады, вирелэ, послания и «королевские песни»… По их твёрдому и выношенному убеждению, истинный поэт должен прославлять государя, наставлять и укреплять его в добродетелях.
Поэзия Вийона в этот канон решительно не вписывалась. И великий А. Пушкин со свойственной ему прозорливостью увидел в его поэзии самое главное. «Вильон, - писал он, - воспевал в площадных куплетах кабаки и виселицу и почитался первым народным поэтом!». Именно народным!
В отличие от самых именитых современников, его поэзия, в первую очередь, поражает полифонической разноголосицей. Через его стихи к нам прорывается «неотредактированный» шум и гвалт европейского средневекового города. И если попытаться подсчитать фигурантов его стихов, то ими без труда можно заполнить воскресную торговую площадь большого города. По характеру своей поэзии (при всей освоенности им канонов высокой риторики) он ближе всего к площадным бродячим актёрам-фарсёрам, жонглёрам и вагантам. Но лирика вагантов создавалась на латыни, и потому была вненациональной. Поэзия Вийона - истинный плод городской французской культуры. И главное в ней - именно то, что отмечал А.Пушкин. Среди героев его стихов - прачки и куртизанки, сутенёры и воры, нотариусы и принцы, монахи и купцы, праведники и злодеи, скряги и моты, старухи и молодицы, ткачихи и палачи, святоши и святотатцы… - весь социальный Вавилон любого европейского средневекового города!
Когда он описывал обеденный стол богача, то это был не просто сочный и пластичный натюрморт, какие позже будут писать сытые фламандцы. Это стол, увиденный глазами вечно голодного школяра или нищего попрошайки, сидящего на паперти ещё не законченного готического шедевра, возводимого безвестными зодчими-гениями:

 

Огромные на блюдах рыбы,
Бараний бок на вертеле,
Лепешек горы, масла глыбы,
Чего уж нет на том столе -
Творог, глазунья и желе,
И крем, и пышки, и свинина,
И лучшие в округе вина.

 

Самые масштабные его поэтические фрески: «Малое Завещание» (320 строк) и «Большое Завещание» (2032 строки) - это, по сути дела, спародированные «юридические документы», составленные по всем правилам тогдашней юриспруденции:
В год века пятьдесят шестой
Я, Франсуа Вийон, школяр,(…)
В чужие уходя края,
Всем, кто меня когда-то знали,
Наследство оставляю я.
Как настоящий Плюшкин, он наперечёт знает все свои «несметные богатства», но, в ожидании смертного часа, щедро раздаёт их направо и налево всем свои кредиторам, друзьям и знакомым: одному писцу парижского суда - «кинжал свой острый», другому - «штаны, невесть когда заложенные», супружеской чете сборщика налогов - вывески двух харчевен, богатому купцу - «два разорительных процесса», следователю Парижского суда - «в темнице годы заточенья»… Однако этот ёрнический список открывают дарения отнюдь не пародийные. И самое ценное и истинное своё наследство он с благодарностью завещает вырастившему и воспитавшему его приёмному отцу: «Свою я завещаю славу тебе, отец приёмный мой, Гийом Вийон!». Точно также «подруге милой» он оставит своё сердце. Ну, а дальше список продолжат традиционные «дары»: «тем, кто в дым успел напиться, - под каждый глаз по фонарю», «портному - всё моё тряпьё, сапожнику - его заплаты», иным «наследникам» достанется пустой кошелёк или пивная кружка, чтобы «допьяна» напиться воды из Сены …
Все эти приёмы почерпнуты им из балаганного репертуара народной смеховой культуры. Блистательный её анализ (на примере романа Ф.Рабле) в своё время дал М.Бахтин. На многочисленных примерах он доказал, что и эстетика «телесного низа», и брутальный натурализм, и кощунственная травестизация всех знаковых символов католической церкви - суть не самодовлеющая разрушительная антикультура, а проявление здорового народного характера. Вспомнив характеристику К.Маркса античной греческой культуры («Человечество, смеясь, расставалось со своим прошлым»), можно сказать, что и в Средние века только смех помогал народу выносить нечеловеческие испытания и гнёт.
Баллады из «Завещаний» Ф.Вийона опускали «высокую» любовную лирику с риторических высот на грешную землю, а баллады, написанные на воровском жаргоне, пародировали схоластические приёмы сорбоннских учёных, которые упорно продолжали латинизировать и итальянизировать живое галльское наречие. Чем точнее была пародия, тем легче узнавался оригинал. Ирония и сарказм поэзии Вийона разили беспощадней, чем острый нож в пьяной драке.
Говоря о поэзии Ф.Вийона, в поисках подходящих аналогий, почему-то сразу же на ум приходит фигура В.Высоцкого. В наше время и в нашей стране именно его поэзии удалось адекватно отобразить всю полноту современной народной смеховой культуры. Образцы высочайшей пронзительной лирики соседствовали и переплетались у него с анекдотом, едкой сатирой, пародией и мифологическим фольклором. Да и сама фигура русского поэта, его биография, как и его средневекового собрата, уже при жизни мифологизировалась и обрастала легендами. Когда его слава только-только начинала крепнуть, можно было даже услышать утверждения о том, что он воевал. До сих пор помню давний свой разговор в поезде с одним «ракетным» полковником. Служака знал, что от его нажатия «красной кнопки» может исчезнуть половина любого европейского государства, поэтому не привык, чтобы с ним спорили.
- Что ты тут доказываешь! - не по чину горячился полковник. - Мне ли не знать - Высоцкий родился в Одессе! Сидел на Колыме и там сочинял свои блатные песни. А Марина Влади его оттуда выкупила. А он уж потом стал сниматься в кино…
О том, что Высоцкий служил в театре на Таганке, полковник не знал. Или, скорее всего, не хотел знать. Постная театральная служба в мифологический канон вписывалась плохо.
Что станет с поэзий В. Высоцкого через половину тысячелетия, гадать не приходится. Но пример Ф.Вийона со всей очевидностью показывает, что настоящее поэтическое слово, как самородное золото, не подвержено коррозии и может ждать своего часа сколь угодно долго. Нам же остаётся высокое право ценить его при жизни.