По несчастью или к счастью, истина проста:
Никогда не возвращайся в прежние места.
Г.Шпаликов.

«Старик вынимал бутылки одну за другой из мешка, полоскал в воде и ставил шеренгой для того, чтобы они высохли, прежде чем он пойдёт их сдавать в станционный продовольственный магазин».
«Профессиональный» читатель с хорошей эмоциональной памятью без труда вспомнит, что полстолетия тому назад этот абзац можно было найти в самом начале книги «нового» В.Катаева - «Святой колодец».
В эти осенние октябрьские дни, через полвека, с моим другом, «бывшим» крымчанином, мы как бы снова вступали в материализовавшуюся прозу известного «мовиста» и классика русской советской литературы. И хоть давно сказано, и мы часто в споре это вспоминали: «Лучше быть первым в провинции, чем последним в Риме», мой друг давно и решительно предпочёл провинциальной крымской неопределённости точно такую же, но столичную, московскую неопределённость. Потому что, по его твёрдому убеждению, пусть даже такая, эта «неопределённость» была материальней и осязаемей совершенно двусмысленного и бесправного положения, в котором пребывает сегодня «росiйськомовний письменник» на Украине.
Добраться от станции до центра Переделкино можно буквально за полторы минуты, заплатив местному «бомбиле» 100 рублей. Но мой приятель, на правах местного сторожила, предложил пройтись пешком, мимо территории подворья Патриарха, по знаменитой «Нэнси-стрит». Когда-то, во время официального визита в СССР американского президента Рейгана, его жена Нэнси неожиданно выразила желание посетить могилу Бориса Пастернака. Вряд ли она знала и любила его стихи, но «Доктор Живаго» в те годы продолжал быть на слуху у всего мира, и потому, конечно, отказать ей в этой части «культурной программы» было невозможно.
Говорят, в одну ночь через луг, вдоль кладбищенской изгороди, были уложены узкие бетонные плиты, и получилась вполне приличная цивилизованная «тропинка». С тех пор благодарные переделкинские аборигены стали называть её в честь первой леди Америки. Ступив на территорию кладбища, сразу попадаешь как бы в центр русского литературного окружения, потому что обнаруживаешь в непосредственном соседстве надгробия Н.Доризо, В. Бокова, Г. Поженяна, К.Чуковского, Арс.Тарковского (вместе с крестом-кенотафом его гениального сына), и, конечно, место последнего упокоения Б.Л.Пастернака. К слову сказать, на противоположном конце кладбища находится… внушительное и стильное надгробие на могиле крымчанина-симферопольца Александра Ткаченко. Как известно, в своё время он возглавлял российский ПЕН-клуб, и потому российский и крымский «тексты» оказались неожиданно связанными таким вот печальным образом. «Что ж, - подумалось мне, - при желании, и этот факт мог бы стать доводом в споре о смысле и цене выбора». Но делиться с приятелем этой своей мыслью я не стал.
Нам повезло - скамеечка у памятника Пастернаку была пуста, и никто не помешал нам спокойно открыть специально привезён-ную бутылку драгоценного массандровского «Портвейна красного» и помянуть великого возмутителя.
В самом близком соседстве с могилой поэта, только чуть ниже её, раскинулся обширный сектор, в котором многие годы хоронили ушедших на вечный (теперь уже беспартийный) покой заслуженных ветеранов-большевиков. Кажется, раньше где-то поблизости с Переделкино находился «Дом», в котором соборно заканчивали свой мафусаилов век представители ленинско-сталинской «гвардии», ухитрившиеся увильнуть от своей неутомимой, но не особенно разборчивой «пролетарской гильотины». На многих надгробиях можно рассмотреть внушительные, хотя, по сути, анахронистические, надписи: «Член КПСС с 1898 г.», «Член КПСС с 1905 г.», так как хорошо известно, что к этому самоназванию советские коммунисты пришли только в 1952 году, на XIX съезде партии.
Время милостиво позаботилось о сохранении, так сказать, исторической симметрии, и потому престижный переделкинский погост хотя бы частично, хотя бы символически уравновесил сотни и сотни тысяч безымянных могил, выдолбленных зековским кайлом в вечной мерзлоте Воркуты, Норильска, Салехарда и Чукотки. Время уравняло перед вечностью «и академика, и героя, и мореплавателя, и плотника». Давно и верно сказано: «нет иудея, ни эллина; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского» (Гал 3:28). И уж тем более верно, что перед лицом смерти, не имеют значения ни пятая графа, ни партийный стаж, ни участие в «оппозициях», ни пребывание в плену, ни на «территориях, захваченных противником», ни правительственные награды и учёные степени. Однако здесь, на скромном переделкинском погосте, пролетарская классовая ненависть к инакомыслящим воплотилась с суровой казарменной дисциплинированностью: десятки одноликих железобетонных надгробий, сохраняя свои по-лустройные ряды, по сию пору стоят, дружно, как по команде, отвернувшись в противоположную сторону от «двурушника» и «предателя» Пастернака.
Именно в конце октября 1958 года Б.Пастернаку была присуждена Нобелевская премия по литературе, и советские, как принято сегодня говорить, СМИ обрушили на его голову лавину злобной клеветы, угроз и «справедливого народного гнева». «Единодушное осуждение» выражалось в формах самых низкопробных: «гнилая наживка на крючке антисоветской пропаганды», «провокационная вылазка международной реакции», «не хотим дышать с ним одним воздухом»!.. Именно с тех пор и стало классикой социалистической сервильности и конформизма: «Я романа не читал, но автора осуждаю!..» А ведь это им, несгибаемым и непримиримым, он ещё при жизни адресовал свой беспомощный риторический вопрос:
Что же сделал я за пакость,
Я убийца и злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли своей.

 

Но давно известно, что «красота» - понятие не классовое, и со школьных лет мы твёрдо помним, что, «если выставить в музее плачущего большевика», то ничего хорошего из этого не выйдет. Это вам не музей мадам Тюссо! Наши «пламенные революционеры» и «неистовые ревнители» с младых ногтей были приучены дружно подчиняться иному поэтическому императиву: «И если век прикажет: «Соври!» - соври. Прикажет: «Убей!» - убей!». Приказали растоптать, и оголтелая миллионная толпа с помощью включённой на полную мощь государственной машины с остервенением обрушилась на пожилого, наивного человека, вина которого, по словам Пушкина, только в том и состояла, что его «чёрт догадал родиться в России с талантом».
И потому, к сожалению, очередной неизбываемой интеллигентской иллюзией обернулось упование поэта, которым он закончил и своё знаменитое стихотворение, и очень скоро - свою собственную жизнь:
Но и так, почти у гроба,
Верю я, придёт пора -
Силы подлости и злобы
Одолеет дух добра.
О «Духе» же здесь пришлось вспомнить не по формальному созвучию, не потому, что Пастернак в Марбурге изучал философию, и что такое гегелевский «der Absolute Geist», знал, конечно же, досконально. Пригубливая в его память крымское вино, мы недоумённо крутили головами по сторонам и ничего не могли понять. Нас беспокоил и раздражал не идеалистический «абсолютный Дух», а конкретное материалистическое зловоние, чудовищный, тошнотворно непереносимый «аер», который здесь, на кладбище, ну, никак не мог (и не должен был!) «корреспондироваться» с хронотопом нашего поминального сидения.
Всё сразу стало ясно, когда из-за пригорка показались согбенные фигуры двух молодых таджиков с огромными пластиковыми вёдрами. Оба молча и старательно обмазывали большевистские надгробия какой-то явно синтетической гадостью, по сравнению с которой и примусный керосин показался бы афонским елеем.
Мы переглянулись, и сразу поняли, что в обеих наших головах одновременно промелькнул один и тот же ассоциативный ряд: таджики! на православном кладбище! в Переделкино! рядом с резиденцией Патриарха! в 2011 году от Рождества Христова! наводят предпраздничный (видимо, к 7 ноября) марафет на могильных надгробиях заслуженных большевиков!..
«О, если б грек увидел наши игры!», - как сказал другой поэт по совершенно иному поводу. Впрочем, что им, современным эллинам, наша Российская Гекуба! У них своих проблем выше крыши. Но зато финальная кода стихотворения О.Мандельштама была написана, как бы специально для нашего случая:
Уйдём, покуда зрители-шакалы На растерзанье Музы не пришли.
А следы пребывания их («зрителей-шакалов») в этом месте, святом для русской литературы ХХ века, можно было обнаружить тут же рядом, на месте упокоения супружеской четы Чуковских, - чья-то некоснеющая рука поотбивала (наверное, на «сувениры») литеры на надгробной стеле супруги великого детского писателя, литературоведа, критика и историка лите-ратуры.
В мифологическом пантеоне древних римлян, кроме официальных верховных богов, существовал целый сонм «гениев места» (genios loci), добрых духов, которые осеняли своей благодатью и охраняли дорогие для людей места и территории. Но сегодня, бродя по регулярным дачным «прешпектам» Переделкино, не можешь отделаться от ощущения, что здешний «гений места», как обиженный леший, мыкается где-то рядом, по окрестным скудеющим чащобам, боязливо вздрагивая от рёва ежеминутно взлетающих по соседству авиалайнеров. И, как от зубной боли, морщится при визгливых звуках «болгарок» и долбежа мощных перфораторов. Современное «Переделкино» во все лопатки лихорадочно спешит оправдать и закрепить этимологию своего имени.
Новостройки безымянных нуворишей, как поганые грибы после дождя, обступают и теснят со всех сторон старые, хоть и двухэтажные, но чаще всего деревянные дома «классиков советской литературы». Кажется, что это именно чеховский «прораб» Ермолай Лопахин заправляет здесь всеми строительными делами. Потому что, по всему видно, новостройки лихорадочно возводятся не для погорельцев и бомжей, а именно (и только!) для выгодной продажи.
Именно поэтому потомки и наследники литературных «классиков» сегодня с готовностью перекраивают и продают доли своих участков, и на тех в короткие сроки волшебным образом возникают новые «шато», «палаццо» и настоящие замки. Но весь этот архитектурный новодел, по большей части, представляет собой дикую помесь античных храмов, казармы и типового здания горкома партии.
А мой приятель, давно ставший насельником Переделкино, ходит по участку, ворчит на своего древнего соседа по даче, который пустил к себе на постой, под видом сторожа, какого-то совершенно полууголовного постояльца. И кажется мне, что ещё чуть-чуть, и приятель недовольно пробормочет, как чеховский же отец Сисой из рассказа «Архиерей»: «Не ндравится мне всё это, ох, не ндравится!» Были времена, рассказывал он, когда во время вечерних прогулок частенько приходилось уступать дорогу ёжикам, белкам и зайцам. Сегодня же, хоть днём, хоть ночью, приходится шарахаться в сторону от проносящихся на бешеной скорости чёрных лимузинов. Но, к сожалению, не всем и не всегда это удаётся. Доказательством чему было множество листовок, развешенных на столбах и заборах по всему посёлку. Авторы взывали о помощи и просили откликнуться свидетелей, которые могли случайно запомнить номер машины, на днях насмерть сбившей молодого пешехода. Водитель, как это нынче заведено, скрылся с места происшествия и бросил раненного умирать на обочине.
В коридорах писательского Дома творчества («творества», как было написано на автобусной остановке), висят десятки портретов некогда знаменитых «инженеров человеческих душ», «классиков» и «властителей дум». Б?льшая часть этих имён сегодня неизвестна даже самым добросовестным старшеклассникам. И нынче в номерах Дома творчества коротают свой чартерный досуг пилоты и стюардессы, «деловые люди» с тугими кошельками и все те, для кого престиж дороже денег. Здешний писательский ресторан пользуется у москвичей популярностью, и они предпочитают «оттягиваться по полной» не в душной столице, а здесь, под сенью вековых сосен. Самим же немногочисленным писателям для питания выделена небольшая комната по соседству.
Существуют и принимают посетителей переделкинские Дома-музеи К. И. Чуковского, Б.Л.Пастернака. Но очень неуютно чувствуют себя его работники, потому что уж больно лакомые куски представляют собой их обширные территории. Уж больно много желающих, которые пока ещё молча наблюдают со стороны за «нерационально» используемыми участками.
Когда-то К.Чуковский с восторгом писал о том, что с книгой стихов Б.Пастернака вокруг Переделкино можно было часами бродить, как с хорошим путеводителем. Так образно и точно, до последних штрихов и деталей, отражалась в его стихах окрестная топография и природа во всех её временных изменениях. Сегодня это было бы совершенно бессмысленным занятием, потому что вместо полувысохшей речки, лесных опушек и мостика над прудом – бесконечные заборы, вместо «безлунных длинных риг» и овражков – глубокие котлованы, а вместо исполинских корабельных сосен на участках – многометровые стальные суставы строительных кранов…
В былые времена на аллеях Переделкино встречались и церемонно раскланивались известные писатели, поэты, драматурги, литературоведы и учёные. А сегодня, прохаживаясь теми же пешеходными маршрутами, то и дело встречаешь представителей великого и солнечного Таджикистана. Его граждане работают здесь дворниками, садовниками, охранниками, ассенизаторами и усердно трудятся на многочисленных стройках. Народ это законопослушный, трудолюбивый, скромный, аскетический и, как все восточные люди, абсолютно закрытый для интеграции. О чём думают, о чём говорят и мечтают здесь, на русской писательской земле, эти со-отечественники Джами, Хайяма, Рудаки и великого Мирзо Турсун-заде, сказать невозможно. Но всякий раз при встрече с ними я ловил себя на мысли о том, что кто-нибудь из них сейчас вдруг остановится и намеренно постным православным голосом, но с обязательной восточной хитринкой, назидательно напомнит нам третью Заповедь Блаженства: «Блажени кротцыи, яко тии наследят землю». А учить восточных людей кротости и терпению нужды нет. Они сумеют перетерпеть самого терпеливого. И тогда…
Приснится, Боже правый,
Реальный сон вполне:
Наш герб - орёл двуглавый
В ушанке и чалме!

И по книге В.Катаева невозможно было бы сегодня отыскать реально существующий «Святой колодец». Таджиков спрашивать бесполезно, для них святы только Мекка и Медина. И потому, если повезёт, местный старожил может указать на узкий проход между двумя глухими заборами. По прогибающимся мосткам, почти боком, можно протиснуться к шаткой деревянной ле-стнице и спуститься вниз, к источнику. «Святость» его удостове-рят два воздвигнутых здесь поклонных креста. Это некогда свободное и легко доступное место, из-за тесно окружающих его заборов, кажется теперь глубокой сырой ямой.
Впрочем, на молитвенное сосредоточенное одиночество рассчитывать не придётся, потому что непременно обнаружишь здесь человека (чаще - не одного) с несколькими пластмассовыми канистрами, которые он до краев спешит наполнить «святой» водой. Смотришь на то, как он нетерпеливо поглядывает на часы, и невольно вспоминаешь старый анекдот о «новых рус-ских», когда на поминках убиенного на клановых разборках «брателлы» один из крутых «пацанов» долго перечисляет подвиги убитого и, завершая своё поминальное слово, говорит: «Ну, и чтобы два раза не вставать, - за прекрасных дам!»
Поэтому и вода из «святого колодца», «чтобы два раза не вставать», рачительно набирается впрок. Но благодать-то не индульгенция, её впрок не запасёшь!
- А вот здесь, в этом доме, - приятель показал рукой в сторону скромного дачного строения, - повесился Гена Шпаликов. И опять подумалось о том, что это ещё один довод в споре о смысле и цене выбора. Но опять ничего не захотелось говорить вслух, потому что свою правоту в подобном споре нужно подтверждать слишком уж дорогими, «неконвертируемыми» аргументами. А вместо этого вспомнились строчки Шпаликова, будто специально подводящие итог нашему давнему молчаливому спору:

Даже если пепелище выглядит вполне,
Не найти того, что ищем, ни тебе, ни мне.

Короткий октябрьский день стремительно заканчивался. «Косые лучи заходящего солнца», не в силах пробиться сквозь густые кроны елей, где-то там, на недалёком, но невидимом горизонте, дружно соткались в последнее недолгое закатное свечение, и тьма накрыла город Переделкино.