АЛЕКСЕЙ МИТРОФАНОВ

Здравствуй, друг.

Пишу тебе письмо из Евпатории. Последний раз писал из Светлогорска - жаловался на отсутствие насыщенной, приятной для мозгов вечерней жизни. Сейчас пишу из Евпатории, но по большому счёту всё о том же.
В самом конце декабря я получил аванс за книгу о старой Москве. Поскольку новая Москва напоминает старую не более чем любой другой населённый пункт мира, я решил поехать в Евпаторию, прельстившись тёплым климатом и дешевизной. Я представил себе, как снимаю квартиру у гостеприимного евпаторийца, с утра хожу на рынок за домашней колбасой и свежими фруктами, затем пишу ежедневные шесть страниц книги - в три приёма с небольшими промежутками, а вечером общаюсь в маленьком тихом кафе с крымской интеллигенцией. Должна же в Евпатории найтись интеллигенция! Есть же здесь, к примеру, драмтеатр имени Пушкина. И музей краеведческий есть. И даже музей почты. Религиозные общины - православная, мусульманская, иудаистская, армянская, караимская. То есть какое-то количество интеллигенции я в любом случае найду. А много мне не надо.
Квартиру я снял в первый день. Да не у кого-нибудь, а у самого газзана караимских кенас. Подарил ему свою книгу. А он мне свою. Впрочем, уже спустя несколько дней отношения с арендодателем стали разлаживаться. Выяснилось, что мы очень по-разному относимся к вопросам комфортабельной температуры в помещении, уборки, прайваси, да и проклятый денежный вопрос вдруг встал в неожиданном ракурсе. Всё это требовало хлопот, времени, затрат.
К тому же я никак не мог наладить интернет. Wi-Fi в пакет услуг, конечно, не входил. Я купил USB-модем и специальную сим-карту некоего украинского оператора, но качество оказалось омерзительным. Я пробовал другие USB-модемы и другие сим-карты. Всё это отнимало уйму времени и денег. В результате выяснилось, что в домике у газзана полноценный интернет в принципе невозможен.
С вечерней жизнью тоже не сложилось. Ни краеведческий музей, ни музей почты я ни разу не видел открытыми. С драмтеатром тоже не сложилось - выяснилось, что там нет постоянной труппы. Правда, интернет (которым, пусть не всегда и через пень-колоду, всё же можно было пользоваться) выдал мне информацию о некоем уникальном евпаторийском театре на ходулях (иначе - «ходульный театр»), но, во-первых, этот творческий коллектив действовал исключительно летом, а, во-вторых, я несколько иначе представлял себе интеллигентскую среду. Руководителей религиозных общин я до поры до времени оставил в стороне. И вечера напролёт пытался обнаружить комфортную среду обитания.
На первый взгляд выбор казался огромным. Чего стоило одно только «Литературное кафе Анны Ахматовой». Но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это скромная кофейня, которая специализируется на дорогих (по евпаторийским меркам) десертах и, кроме того, закрывается в десять. В тех же заведениях, которые работали хотя бы до полуночи, вечерней жизни либо не было вообще, либо она была, но не такая, какой виделась мне из Москвы. Мужчины были одеты в треники и олимпийки и плясали под песню «Я шоколадный заяц». Женщины же были наряжены в вечерние туалеты, много пили, громко матерились и рассказывали драмы своей жизни. Почему-то у каждой из них был ребёнок, но не было мужа. Притом ребёнок (судя по заявленным возрастам самой женщины и её ребёнка) рождался лет в двенадцать, а зачат был, соответственно, ещё раньше.
Зато я, предвкушая свою болдинскую осень, она же евпаторийская зима, купил штатив в чехле - чтобы снимать ночной город при полной луне. На приобретение штатива меня сподвигло то, что около девяти часов вечера в центре Евпатории выключают все фонари и лунное небо в сочетании с силуэтами зданий и тускло подсвеченными окнами выглядит весьма необычно. Правда, я довольно быстро понял, что человек, фотографирующий со штативом на абсолютно чёрной и практически необитаемой улице, выглядит ещё более необычно, и прекратил свои сомнительные фотографические экзерсисы.
На все эти хлопоты ушло больше недели. Надо ли говорить, что к книге я за это время так и не приступил.
Отношения с газзаном караимских кенас между тем продолжали разлаживаться. К тому же снова наступили холода.
Словом, я счёл евпаторийский опыт неудавшимся и на следующий день пустился в путешествие по Крыму - в поисках, скажем так, социально комфортной среды. В Севастополе я видел человека, который стоял посреди главной площади, выбирал прохожих побогаче и говорил им: «Привет! Я тебя где-то видел. Только не помню где». Был в кафе с хорошим Wi-Fi, но без туалета. А также посетил клуб сексуальных меньшинств, о чём узнал только на следующий день.
Ялта меня поразила московскими ценами и почти полным от-сутствием на набережной людей старше двадцати пяти. Притом в одном из баров, где я пил украинский «Старопрамен» по цене чешского, не принимал ни один сотовый оператор, а Wi-Fi тоже отсутствовал. В другом мне отказались показать меню, если я не сяду за столик. А в третьем я обнаружил двух скучающих проституток, которые играли в шахматы друг с другом. Да и сама геометрия Ялты мне показалась порочной. Благодаря горам она, конечно же, спасается от северных ветров, но и солнце благодаря всё тем же горам исчезает здесь за пару часов до астрономического захода солнца.
Центр Феодосии оказался всего лишь одним перекрёстком, архитектурной доминантой которого была гостиница «У сестры». В столовой самообслуживания компания подростков самой что ни на есть бандитской внешности смотрела по телевизору любовный сериал. При выходе на набережную я чуть было не попал под поезд. Нет, я не говорю, что всё это - плохие города. Наоборот, хорошие, даже прекрасные. Но я искал вполне определённую атмосферу. И не находил.
Наконец я подумал, что хватит метаться из города в город, словно наскипидаренный кот. Отрицательный результат - тоже результат. Пора возвращаться в Москву. Особенно раздражал штатив в чехле, который было жалко выбросить, и я всюду таскал его с собой. Я залез в интернет, чтобы купить билет на ближайший рейс. И узнал, что в Домодедове - грохнуло.
Нет, я не боюсь взрывов, которые уже произошли. Мне просто представилась громадная толпа народа в зале прибытия, вызванная усилением мер безопасности. И я в этой толпе. Со штативом.
И вот я в Евпатории. И пёс с ней, с книгой. От аванса ещё кое-что осталось. Я пристрастился к какой-то компьютерной игре с разноцветными шариками. Меня стали узнавать официанты. Я люблю часочек посидеть на бочке в винном погребке, прихлёбывая полюбившийся мне сухой херес и общаясь с посетителями. Стаканчик хересу здесь стоит восемь гривен, это необременительно. И я уже несколько раз плясал по вечерам в кафе. Знаешь, есть такой тип женщин - пятьдесят лет, во рту несколько коронок жёлтого металла, говорят громко, пьют много, шапку в помещении не снимают, потому что «не причёсаны». Вот с такими, ага.
Придуманный мною формат - днём интенсивная работа, а вечером приятный отдых - оказался мифом. Во всяком случае, для Крыма. Но сам собой возник другой формат, практически несовместимый с написанием текстов, но не менее сладостный. Да, в обозримом будущем встанет вопрос: на что жить дальше? Но сейчас совсем не хочется об этом думать.
Я теперь снимаю целый дом - за те же двести рублей в сутки. Здесь тепло и просторно. А плохой интернет - не беда, это я уже понял. Приезжай, друг, ко мне в Евпаторию. Не пожалеешь. Я тебе даже штатив подарю.

 


ЕВГЕНИЙ НИКИФОРОВ

ПИСЬМО С ПОНТА
КУИНБУС ФЛЕСТРИН СО ШТАТИВОМ
(в поисках «атмосферы»)

Здравствуй, друг.

Пишу тебе из Евпатории. Аванса я ни от кого не получал, гонораров в нас здесь, в провинции, вообще не принято платить. А слово «грант» для таких мафусаилов, как я, ассоциируется только с именем древнего армянского беллетриста Гранта Матевосяна. Издаёмся мы тут, преимущественно, за свой счёт. Тиражами, которые раньше назывались «коллекционными», т.е. такими, какими публиковались для «коллекционеров» похабные вирши И.Баркова и «Заветные сказки» А.Афанасьева. Поэтому, скажу честно, мы тут вообще убеждены, что московские интеллигенты ходят в батистовых портянках и каждый день кушают крем «Марго». А как же иначе - газпромовская кормушка, «денежные потоки», лужковские надбавки и гранты (не матевосяны!) разных забугорных соросов. Гуляй, рванина, от рубля и выше. В том доме, который ты снимал за 200 рублей в день, наш брат, местный интеллигент (знай наших!) на месячную свою зарплату (или пенсию) может пожить дней пять, не меньше!
Вот сижу и пишу тебе, так сказать, «Письмо с Понта» и поэтому никуда не выхожу. Вон, вишь, ты у нас даже «определённой атмосферы» не нашёл. А атмосфера для человека взыскующего - дело святое! Помнишь, небось, «Какие вы все противные скептики! Возле вас я задыхаюсь… Дайте мне атмосферы! Слышите? Дайте мне атмосферы!»? Впрочем, нет, это всё, кажется, из какого-то иного ресурса.
И представилась мне жуткая картина: ходит по лилипутским зимним курортам московский Гулливер со штативом вместо фонаря и вместо «Человека ищу!» ищет «интеллигента». И всё ему, бедному, не везёт. Но все свои невезения он с бесстрастностью естествоиспытателя фиксирует. А как же иначе, ведь «Взгляд москвича - явление особенное. Он может быть добрым, обиженным, участливым, ласковым, гневным. Но всегда в нём будет угадываться этакое исследовательское любопытство. Дескать, ну-ну, поглядим, как это вы тут живёте. Это не снисходительность, и в этом может вообще не быть высокомерия. Это может быть на самом деле очень даже пиететный и комплиментный взгляд».
Вот и смотрит он свысока, пользуясь преимуществом роста. Бросает зоркие взгляды по сторонам, и ничто не уходит от его пытливого взора.
Wi-Fi, слава Богу, увидел и нашёл, а WC, правда, - нет. Ску-чающих проституток за шахматной доской не пропустил. (А что, московские их товарки свой постный досуг коротают с бильбоке или серсо?..). Порочную ялтинскую «геометрию» выявил и заклеймил, правда, почему-то не заметил, что выше набережной, на улице Кирова, 112, располагается Дом-музей А.П.Чехова, знаменитая «Белая дача», которую, как правоверные - Мекку, вот уже более века посещают российские (и не только!) интеллектуалы. Между прочим, сам Чехов, уже будучи смертельно больным человеком, доходил из своего дома до набережной всего за 15-20 минут. Чехов мной не зря помянут, потому что твоё наблюдение о «полном отсутствии на набережной людей старше двадцати пяти», видать, неслучайно полемически корреспондируется с наблюдением самого классика: «…отчётливо бросались в глаза две особенности нарядной ялтинской толпы: пожилые дамы были одеты, как молодые, и было много генералов».
Правда, говорят ещё, что в Ялте есть Алупкинский дворец, Ласточкино гнездо, дворцы в Ореанде, Массандре и Ливадии, возведённые архитекторами Н. Красновым, В. Субботиным, А. Штакеншнейдером, и А. Шервудом. Не заходил?.. Или, думаешь, наврали?
В Севастополе ты видел алкоголика-попрошайку и посетил клуб гомосексуалистов. Это круто! Это по-московски! Матушка Москва бьёт с носка! Если вспомнить, что севастопольская земля - колыбель русского христианства, что именно на эту землю вступили в 988 году константинопольские первосвященники, ведомые своей великой миссией, то твой визит в вертеп педерастов приобретает масштабы богоборческой акции (или всё-таки богохульской фронды?), сродни желанию выплюнуть освящённую просфору или «перформансу» Авдея Тер-Григоряна, топором рубившего старинные иконы в московской картинной галерее. Куда нам, провинциалам, до вас, московских!..
В Феодосии ты чуть было не сбил наш лилипутский поезд. И, видимо, из-за перенесённого стресса не заметил, что в полусотне шагов от переезда располагается картинная галерея И.К. Айвазовского, а чуть выше по этой же улице - «Музей А.Грина»! Не видел?.. В Питере по сходным случаям говорят: «По Гороховой я шёл, да гороху не нашёл». Ты честно зафиксировал все миазмы нашего провинциального полусветского «бомонда», но «интеллигентов» так и не нашёл. Правда, может, не там искал? Пьяный ищет потерянный гривенник под фонарём, потому что «там - светлее», ты же, как человек трезвый, искал «интеллигентов» там, где «темнее», но… именно там, где их по определению быть не могло. Ну не ходят местные интеллигенты в содомские вертепы - что делать, пресно живут!.. Почему-то вспомнилась ламентация некоей эмансипе: «Представляешь, здесь написано, что мужички никогда не пьют кофе! Бедненькие!..». Вспомнился и старый дзеновский коан: «Не стоит искать чёрную кошку в тёмной комнате, особенно если её там нет».
Так что результат твоих научных экзерсисов стопроцентно отрицательный! Пусто место сие! Интеллигент местный за годы «незалежности» вымер, как мамонт. Или мимикрировал под особь в «трениках» и «олимпийке». И на своих радениях поёт самозабвенно про «шоколадного зайца». В Москве, небось, по сию пору интеллигенты патриотично поют про то, как «на поляне траву зайцы в полночь косили».
Ты бы хоть соврал что-нибудь, и то было бы веселее. Что-нибудь вроде: «А то ещё видал я Кумскую Сивиллу в бутылке. Дети её спрашивали: «Сивилла, чего ты хочешь?», а она в ответ: «Хочу умереть». Или «И живут у меня в одной области немые люди, а в другой - рогатые, а в иной земле - трёхногие люди, а другие люди - девяти сажён, это великаны, а иные люди с четырьмя руками, а иные - с шерстью, есть у меня земля, где у людей половина тела пёсья, а половина человечья, а у других моих людей очи и рот в груди».
Честно слово, поверил бы! Нет, ты режешь правду-матку промеж глаз: «Меня стали узнавать официанты. Я люблю часочек посидеть на бочке в винном погребке, прихлёбывая полюбившийся мне сухой херес и общаясь с посетителями».
Чтобы соблюсти политес, подтверждаю: да, сидел! да, на бочке! да, с сухим хересом наперевес! да, общался! И легко представил себе эту ренессансную картину - с сидящим на бочке не то Гаргантюа, не то Гулливером, который, не смущаясь присутствием малых сих, при них же по мобильнику открытым текстом живописует свои провинциальные мытарства. Я это так пишу не потому, что сидел с тобой на соседней бочке. Хереса терпеть не могу! Моё поколение давно и навсегда выбрало портвейн! А потому, что лично «общался» с очевидцами твоего «евпаторийского сидения». Но в итоге оного могу нелицеприятно заявить, что модальность этого «узнавания» была несколько иной и, для тебя, может быть, неожиданной. В былые времена «узнавали» по-иному и за иные добродетели, как, например, незабвенного Ерёму:

Когда я с бутылкой «Массандры»
иду через весь ресторан,
весь пьян, как воздушный десантник,
и ловок, как горный баран,
все пальцами тычут мне в спину,
и шёпот вдогонку летит:
он женщину в небо подкинул,
и женщина в небе висит...
Мне в этом не стыдно признаться:
когда я вхожу, все встают
и лезут ко мне обниматься,
целуют и деньги дают.

Признайся честно, вставали, обнимали, целовались, денег дава-ли?.. Вот то-то и оно-то в городе Киото! И мне, как местному патриоту, конечно же, немного грустно. Патриоту не квасному, но если ты настаиваешь на стерильной объекивности, то пусть это будет патриотизм «портвейный». А Пушкин, вряд ли когда пробовавший «Портвейн белый. Таврический», говорил, и я с ним совершенно солидарен: «Я, конечно, презираю отечество моё с головы до ног, но мне досадно, если иностранец разделит со мною эти чувства».
Ужели слово найдено, и я - не русский?!. И Крым наш для «истинно русских» сегодня - даже не диаспора, а заповедная заграничная Тьмутаракань?.. Даже не terra incognita, а скорее, terra non curiosus (неинтересная), terra nullius momenti (безразличная). Грустно жить на свете, господа! Грустно, когда местный президент заставляет тебя «думать по-украински», а соплеменники из метрополии смотрят на тебя, как на экзотического папуаса, которого можно прельстить треногой от фотокамеры. «Россия»… пользуясь терминологией главного «реформатора» и государственного демиурга Ельцына, бестрепетной рукой вырезала Украину из своего подбрюшья, как раздражающий и подгнивший ливер, и думала, что от этого ей станет легче. А Крым в этом «ливере», даже топографически, воспринимался, как никому не нужный «червеобразный отросток». Правда, медики давно поняли, что «аппендикс» в любом организме играет существенную роль, выполняя важную (защитную, в первую очередь!) функцию. В общекультурном российском «тексте» Крым испокон веку занимал особое (ничем не восполнимое!) место, и если задаться целью, составить хотя бы словник для будущей энциклопедии «Tavrica», то только он займёт не один объёмистый том.
Но, благодаря «демиургу» Ельцыну и иже с ним, уже выросло и вошло в самодеятельное состояние поколение российских «интеллектуалов», для которых Крым - звук пустой, культурологическая Атлантида, территория, на которой обитал (или до сих пор обитает?..) отвлечённый и умышленный этнос. Пригодный только для снисходительного и высокомерного «разглядывания».
Так что, друг, не приезжай больше в Евпаторию. Опять пожалеешь! И штатив твой мне, папуасу, не нужен. Мой цифровой фотоаппарат беспрепятственно вмещается и в нагрудный карман. Хотя, с другой стороны, если стойки штатива расставить пошире и обтянуть шкурами, то вполне может получиться вигвам или юрта.
Уже и точку поставил, и опцию «сохранить» нажал, да вдруг пригрезилось ни с того ни с сего, из Бог весть какого ресурса: «Министры и советники спорили между собой девять часов.
Одни говорили, что Гулливера надо поскорее убить. Если Человек-Гора порвёт свою цепь и убежит, он может растоптать всю Лилипутию. А если он не убежит, то империи грозит страшный голод, потому что каждый день он будет съедать больше хлеба и мяса, чем нужно для прокормления тысячи семисот двадцати восьми лилипутов. Это высчитал один учёный, которого пригласили в тайный совет, потому что он очень хорошо умел считать.
Другие доказывали, что убить Куинбуса Флестрина так же опасно, как и оставить в живых. От разложения такого громадного трупа может начаться чума не только в столице, но и во всей империи».
Упаси, Господи!