К 60-летию А.Г.Зарубина
(1951-2003)

Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли, и дням грядущим
я дарю их, как опыт борьбы с удушьем.
И.Бродский

В последнее время мне всё чаще и чаще вспоминается живописная сценка, виденная однажды на одном летнем крымском базаре: молодая мамаша держит на одной руке полуторагодовалого мальца, а в другой – кусок арбуза. И малыш с осатанелым от наслаждения видом вгрызается своим пока ещё беззубым ртом в сочную спелую мякоть. Вид у ребёнка настолько необычный, что вокруг собираются непрошенные зеваки, и смущённая мать вынужденно объясняет: «Вы не подумайте чего, он не голодный. Просто он никогда ещё не пробовал арбуза…» Все с пониманием добродушно кивают. А малыш, никого и ничего не замечая, продолжает лихорадочно поглощать неведомое до сих пор лакомство. А мне тогда подумалось: сколько ещё подобных прекрасных потрясений предстоит пережить этому маленькому человечку. Сколько у него ещё впереди… Всё ещё впереди!..
А какое равное по силе впечатление предстоит испытать впервые мне и людям моего поколения? Пожалуй, что уже и ничего. Разве одно только таинство смерти?.. Впервые и окончательно.
«Вчера, о смерти размышляя, ожесточилась вдруг душа моя». Да что там - «вчера»! И вчера, и позавчера, и сегодня, и, уверен, завтра. Потому всегда как-то по-особому вспоминаются многократно слышанные рассуждения о том, как кто-то «удачно» и легко умер. Вот, де, заснул и… не проснулся. Такая лёгкая смерть… Только позавидовать остаётся…
И говорится это так, будто кто-то уже пробовал, и теперь с лёгкой душой может сранивать. Да, может, это как раз и есть самое страшное - умереть без осознания последнего мгновения, без покаяния и отпущения грехов. Заснул, а проснулся - уже Там! Здравствуйте, я ваша тётя!.. Приехала из Киева, буду жить у вас…
А что Там?.. Может быть, действительно ничего и нет?.. Что если «тот свет» представляет собой нечто среднее между религиозным и атеистическим вариантами?.. С одной стороны, он есть - как же ему не быть! С другой стороны, в нём нет ни ада, ни рая, ни чистилища - ничего.
- А что ж тогда здесь делать?
- А что хотите, то и делайте.
Вот это было бы наказание! Вечно слоняться без какого-либо «дела». И свидригайловская «банька с пауками» тогда Эрмитажем бы показалась! Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:

 

«Мы, оглядываясь, видим лишь руины».
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Как хотете, а для человека, прожившего «больше половины», это вопросы непраздные. Пройдя эту «половину» и понимая, что ничего уже «интересного» в этой жизни тебе не покажут, волей-неволей всё чаще оглядываешься назад. Неужто только «руины» и остались за спиной, и «старый раб» Иосифа Бродского прав?.. Вот это по-настоящему было бы обидно.
Но спасительная память, спохватившись, всякий раз выручает, напоминая, что… Впрочем, какая разница, что именно! Ну, к примеру, ты можешь увидеть «жанровую картину второй половины ХХ-го века», которую, отдавая дань живописной традиции, можно было бы назвать: «Пирующие студенты» или «Диспут школяров», или, на худой конец, - «Так жили поэты»… И в любом случае историческая точность не будет нарушена, потому что все фигуранты - студенты, каждый пишет стихи, у каждого в руке - пивная кружка. В принципе, можно, «для красоты» и приврать, ведь ни уличить, ни опровергнуть меня уже никто не сможет: одних уж нет, а те далече. Впрочем, из тех, кто «далече», многих тоже «уж нет».
Но если нужно, я с точностью до ± 3 метра, могу указать это теперь уже совершенно «историческое» место: Симферополь, улица Кирова, недалеко от пересечения с Семашко, возле тогда ещё нового магазина «Сельхозпродукты». А если уж совсем точно, то у стоявшей там пивной бочки. С точной датой, правда, немного сложнее, т.к. у нашего брата с ними всегда было непросто. Поэтому хронотоп получается немного однобокий. Но один из нас об этом так когда-то и написал:

 

Мы спутаем время - не место.
Стекляшка забытая - ах!
Чтоб снова прекрасно и тесно
толпиться в твоих зеркалах.
Чтобы реконструировать, тот давний (из прошлого столетия, да что там столетия – теперь уже тысячелетия!) разговор, ни цепкой памяти, ни буйного воображения не нужно. О чём могли разговаривать молодые люди, «однокорытники», которые сами писали стихи, помнили сотни чужих строк (своих друзей в первую очередь!) и могли часами читать их наперебой «без бумажки», как принято сегодня читать даже собственные сочинения?
Конечно же, разговор шёл о стихах и стихами. Цитировать их нет нужды, т.к. многие из тех стихов давно стали фактом литературы и в любой библиотеке в разделе « Поэты Крыма» можно найти сборники, в которые они включены.
Рядом с бочкой стоял и какой-то совсем уж невзрачный мужичонко. Сегодня такого безошибочно отнесли бы к касте «бомжей». Оказывается, он не праздно поглощал «Жигулёвское» (других сортов в те баснословные времена не существовало!). Он внимательно и зантересованно прислушивался к нашему разговору и, услыхав имя Хлебникова, приблизился к нам и недоверчиво спросил:
- Извините, молодые люди, вы о каком это Хлебникове?
- Был когда-то такой гениальный русский поэт... - снисходительно объяснил кто-то из нас.
- «Председатель Земного шара»... - добавил кто-то другой.
- А вы что, и стихи его знаете?.. - не поверил мужичонко.
- Пожалуйста: «Бобэоби пелись губы, вээоми пелись взоры, пиээоо пелись брови...».
- «О, Сад, Сад! Где железо по¬добно отцу, напоминающему братьям, что они братья, и останавливающему кровопролитную схватку...».
- Как видите, Велимир Хлебников ещё в 1909 году гениально предвидел будущую гражданскую войну! - уточнил третий из нас. Продолжать цитировать могли и другие, в зависимости от того, насколько полной хрестоматией удалось разжиться в институтской библиотеке. Доступных сборников В.Хлебникова тогда не существовало.
- А вот это вы знаете, - спросил мужичонко:
Море щедрою мерой
Веет полуденным золотом.
Ах! Об эту пору все мы верим,
Все мы молоды?
- Это что, тоже Хлебников? – не поверили мы, хотя все были «молоды», и до «моря» в любую сторону, в общем-то, было рукой подать. - Он самый. «Записи сердца. Вольный размер».
- А откуда вы его знаете?
- Я?.. Вилю?.. Да он же ночевал у меня...
Сколько раз потом мы корили себя за то, что не разговорились с ним, ничего не записали. «Все мы молоды...». А в те поры кажется, что всё ещё впереди, всё ещё успеется, на всё хватит времени, сил и памяти. Да и пивная бочка, у которой мы остановились тогда, была на нашем пути уже не первой. Но гениальному Хлебникову нет нужды корить нас за неблагодарность. Придёт время, и С. Новиков эпиграфом к одному из своих стихотворений поставит строки из дневника М. Кульчицкого: «...И тогда на занесённом снегами полустанке 18-го года Хлебников высыпал из наволочки, в которой он обычно носил всё написанное, груду бумаг и поджёг их, чтобы обогреть замёрзавшую женщину и её ребенка».
А Александр Зарубин станет профессиональным историком и выпустит (совместно с В.Зарубинымя) монографию «Без победителей. Из истории гражданской войны в Крыму» (Симферополь: 1997). Книга эта сразу же станет событием в русской историографии, посвящённой гражданской войне. И в 1998 году авторы по праву будут удостоены за неё Премии Автономной республики Крым. Рецензий на то издание я не знаю, но второе издание (2008) было замечено даже российской наукой и получило самую высокую оценку: «Главный вывод авторов понятен уже из названия: все военно-политические силы, боровшиеся за свою власть, огнём и мечом утверждавшие свои идеалы и ценности на территории Крымского полуострова, в той или иной мере оказались проигравшими. Германские оккупанты и их союзники-турки, на чью помощь рассчитывала часть крымских татар, мировую войну 1914–1918 гг. проиграли, их планы насчёт Крыма рассыпались в прах. Украинская держава гетмана П.П. Скоропадского, имевшая виды на Крым, рухнула тогда же. Махновцы, героически штурмовавшие Перекоп, были объявлены вне закона и по большей части ликвидированы частями Красной армии. На этом фоне Русская армия генерала Врангеля смотрится отнюдь не такой уж безоговорочно побеждённой. Тем более что участь самих победителей - красных - оказалась незавидной: мало кто из них дожил до преклонных лет и умер своей смертью.
Тут есть, над чем поразмыслить, о чём поспорить.
Но вряд ли кто сумеет оспорить такой взгляд братьев Зарубиных: больше всего потерь понесло население Крыма, именно оно стало главной «проигравшей стороной» в 1917-1920 гг. А впереди жителей Крыма ждали испытания ещё более тяжкие, чем те, что выпали на их долю за все годы Гражданской войны». («Новый исторический вестник» (М.: 2011, №1, с. 111-117).
Наивный и впечатлительный старикашка Теодор Моммзен (между прочим, Нобелевский лауреат по литературе!) в своё время писал: «Даже внуки внуков не могли без ужаса слушать рассказ о том, как Ганнибал стоял у ворот Рима».
Наш же холоднокровный специалист, не дожидаясь впечатления внуков, по горячим следам, ещё в 1943 году, с академической олимпийской остранённостью вещал: «Героическая эпопея Ленинграда развёртывалась среди торжественного великолепия его архитектурных ансамблей, на фоне величественных площадей и набережных, классических портиков и ростральных колонн, необозримых проспектов широчайшей Невы». (А.Буров. «Архитектура СССР», № 2,1943, с.16).
Как будто речь идёт всего лишь о мероприятии, подобном древнегреческим дионисиям, когда все горожане, от мала до велика, с корзинами с провизией и питьём, которые следом нёс раб, отправлялись на представление в городской театр. Только и разницы, что древние греки были зрителями «трагедий» 2-3 дня, а ленинградцам пришлось участвовать в «героической эпопее» 900 дней и ночей. С каким изяществом он мог бы написать и о гражданской войне в Крыму, которая разворачивалась среди «великолепия его архитектурных», и античных, и начала века, ансамблей, на фоне уникальных крымских пейзажей, с многослойной мировой археологической культурой под ногами!..
Но монография А.Г. и А.В.Зарубиных - это не то же самое, что история Древнего Рима для немца Т.Моммзена. К великому сожалению, книга Зарубиных актуальна и злободневна по сей день, в уже бесповоротно начавшемся III-м тысячелетии от Р.Х.! Потому что фашистский призыв «Крым должен быть украинским или безлюдным!» не батьке Махно принадлежал, не героическому «гетьману» П. Скоропадскому, донёсся он до нас не из далёкого забугорья, а изрыгнут был относительно недавно современным украинским политиком на «теренах нашої батьківщини», не нами наследованной, не нами сознательно выбранной. История учит тому, что никого, ничему она не научает.
Пусть на совести великого буревестника М.Горького останется фраза: «Жестокость форм революции я объясняю исключительно жестокостью русского народа». «Гимназиев» он, как известно, не кончал, потому истории Великой Французской революции помнить не обязан. Хотя книгу Т.Карлейля (переизданную у нас, кстати говоря, только в 1991 году!) мог бы почитать. И тогда бы узнал, что, оказывется, «Террор - ни что иное, как быстрая, строгая, непреклонная справедливость» (М. Робеспьер), что революция устанавливает «Справедливость в грубых формах» (Б.Барер). Что сначала число бюстов Ж.-П.Марата доходило до 4 тысяч, а потом его обезглавленное тело сбросили в зловонную сточную канаву. Что священников топили в Луаре целыми баржами, и называлось это ироническим эвфемизмом: «Приговор к изгнанию был исполннен вертикально» (Ж.-Б.Каррье). И смертная казнь имела множество палаческих синонимов: «чеканка монеты на площади Революции», «посмотреть в маленькое окошко», «чихнуть в мешок».
Монография «Без победителей» со всей беспристрастной очевидностью убеждает в том, что никакой особой «жестокостью» русский народ не отличался. Но вот «уроки французского» русским народом, по обе стороны баррикад, были усвоены слишком хорошо.
Ещё раз, уже почти через двадцать лег, прощаясь с Крымом - как теперь уже ясно - навсегда, А.Г.¬Зарубин вспомнит об этом эпизоде нашей молодости в своей горькой и злой статье «Прощай, Крым!» Но напечатана она будем не на родине, а в далё¬ком и чужом Кемерово, куда забросит его судьба:
«Крым - не просто география (школьная). Крым - география сакральная. Он впечатался в меня с момента пробуждения сознания - навсегда - нагромождением вселенных, разных и разнокалиберных, по чьей-то воле уложившихся на этом инфернальном, птицеподобном клочке суши, висящем с грунтовкой Чёрного моря на почти невидимой - вот-вот оборвётся - пуповине Перекопского перешейка. Вдребезги хохлацкая Михайловка под Саками, набитая хрипатыми от злости псами на бесконечных цепях, увенчанная гоголевским месяцем над керосиновыми лампами по мрачным, сколоченным из теней, страхов и далекого пикнфлойдовского лая по вечерам. Горизонт занавешен прозрачно-голубыми горами (горами?) в дымке, как бы повиснувшими над исчезнувшей землей - предел, окраина всего…
Хулиганская столица Бахчисарай, чудные многодневные гульбища, двери всех домов настежь: здесь клаустрофобное средневековье старого города обросло охвостьем славянского южноселья, а загадочное словцо «татары» несло в себе привкус потустороннего…
Лопающаяся, словно трехлитровая банка от горячего варенья, Ялта - с её потной человечьей протоплазмой, пыльная, влажная, тугая, тяжкая, придушенная удавными кольцами пивных очередей, - и она не уютно-октябрьская, с нежным прибоем, по коей можно было шататься туда-сюда часами, перемежая стаканы доподлинного вина заглотами упоительного воздуха, разряжать невесть как и невесть где рождающимися строками и афоризмами…
Мягкий, гремящий разве что трамваями Симферополь, где у пунктов подпитки цвели волнующие дискуссии и воспоминания («Хлебников? Да я же пустил его переночевать!»), в котором могучая еврейская поросль избегла жидовского, гнойно-хитинового покрова - убогой самозащиты и дурнопахнущего самонападения,-оставаясь сама собой. То есть ничем, по сути, не разнясь, не обособляясь, почти хамелеонствуя среди гремучих гибридов множества кровей, тех левантийских особей, люда неведомого происхождения (в Новороссии, как и в Сибири, на Дону, Кавказе, те, кто поживее, спасались от крепостного права), который именовался просто - крымчанами, крымцами. И были - таковыми. Туземцами. Носителями удивительной южно¬русской ментальности, культуры. Это сугубо крымское мирочувствование рождало свою стилистику повседневного бытия, общения, его атрибутийную богемносгь, издевательскую недогматичность и непочтительность. Пусть будет так - свободу. (Недаром здесь было пристанище маргиналов всех мастей. Листригонов, по Куприну. Кстати, «Свобода» - восточный кус Симферополя.) Свободу - на уровне генов, субстанцию свободы (не воли!), разлитую в крымской атмосфере, деревьях и травах, каньонах и пляжах, мансардах, верандах и винных погребках. Свободу - самовыражения, оттяга, форм жизни. Русскую, славянскую, но на средиземноморском замесе. И культуру - умирающую, если не сгинувшую уже.
И когда судьба предназначила мне стать отбросом в нынешней реальности, образчиком безденежного и вымирающего племени историков-профессионалов, изьятым из своего вмещающею ландшафта, столь потрясающе пророчески зазвучали строки из крымских газет 1918-20-х годов: «Республиканский украинский корабль терпит крушение между самостийной Сциллой и большевистской Харибдой. Не заря демок¬ратического возрождения, а пламень пожара, в котором сгорает вся ценная южно-русская культура, освещает эту гибель». Крымский поэт Сергей Новиков, друг старинный, как-то провыл в местной газете: в Ялте исчезли цикады! Никто не обратил на сей эсхатологический жест ни малейшего внимания. Зачиналась «либеральная» революция, великий охмурёж, великий грабёж, великий делёж власти и денет. Цикады?.. Чудачество!
А ведь здесь - символика, не измышленный грифон на гербе, здесь - знакомая отметина на крымском - заживо гниющем теле. И мы, прежние, как те цикады, таких теперь уж почти нету, а скоро совсем не будет...».
Но оказалось, что нам, кому выпало «жить в глухой провинции у моря», не осталось даже «согласного гуденья насекомых». Как известно, самым энергичным китайским проклятием является пожелание: «Чтоб ты жил в эпоху перемен!» Перед кем и в чём провинились мы, но, так или иначе, часть нашей активной сознательной жизни выпала именно на эту «эпоху».
Великий номенклатурный переворот, произошедший в 1991 году, был выгоден только номенклатуре. Теперь даже самым наивным доброжелателям ясно, что именно её силами он и был инициирован. Номенклатура, подобно античному мифическому Протею, оказалось, способна менять личину и приспосабливаться к любым внешним условиям.
Ю.Тынянов, говоря о своём творческом методе, в своё время писал: «Я начинаю там, где заканчивается документ». В наше время писателям часто приходилось начинать там, где документ и не начинался. Но - странное дело - проходило какое-то время, и неожиданно находились именно те документы, которые подтверждали самые крамольные «домыслы» и самые смелые предположениия писателей. Поэтому во времена перестройки кто-то невесело пошутил: «Теперь историки за писателями портфели должны носить!». А.Зарубину ни за кем «носить портфель» не пришлось. Вспоминая те смутные времена, он писал:
«Были, были славные времена, когда я челночил по трём-четырём работам, успевая подхарчитъся роккритиком и выпекать для окрестных газет, как горячие пирожки, экзерсисы на историко- и политико-просветительские темы, разбрасывать десятками научные статейки, утомлять задницу в архивах на предмет перипетий гражданской войны в Крыму, орать на митингах, крымофильствовать и русофильствовать, мелькать на РДК'овских явках, и так далее и тому подобное. Были мечты идиота и никчемушные упования. В то время как, не в первый и не в пос¬ледний раз, нас взвесили, нашли лёгкими и продали со всеми потро¬хами. Ни за грош как обычно».
А.Зарубин как мог пытался противостоять этой оргии беспринципности, оголтелого «научного» хамства и шовинизма. Список самых основных его работ и публикаций этого периода - лучшее тому подтверждение. «Борьбу с удушьем» он самоотверженно вёл до конца.
Но одно дело - цивилизованная профессиональная дискуссия и совсем иное - те методы «оппонирования», с которыми ему пришлось сталкиваться на каждом шагу, пока ноги носили его по крымской земле. В споре, в котором у одной из сторон вместо аргументов - дубина, предугадать итог несложно. «Ещё одна такая конференция, и вы жить в Крыму не будете»,-пообещали ему некие неопознанные «доброжелатели», подкараулив однажды в тёмном углу. Случайно ли, что, возвращаясь однажды домой, он, не успев ничего понять, от удара сзади потерял сознание. А когда пришёл в себя, обнаружил, что рядом нет его портфеля. В портфеле, который он «сам носил», был весь его публицистический и научный архив.
Версия об ограблении была смешна. Какой грабитель мог позариться на обтёрханный портфелишко в руках человека в заношенном пальто и в солдатской шапке на голове?
Слава Богу, что по давней академической привычке, он рассылал знакомым копии своих работ и номера всех газет со своими публикациями. Поэтому общими усилиями большую часть его архива удалось восстановить.
Перебравшись в далёкое Кемерово, он очень скоро почувствовал, что и здесь не ко двору. После его смерти вдова писала мне: «Он и здесь был одинок: мало кто его понимал, почти не с кем ему было поговорить. Писатели (кузбасские), объясняя свой отказ принять его в Союз, говорили, что он уж слишком непохож на них (сами же они – все на одно лицо, в смысле как писатели, а как поэты – вообще однояйцевые близнецы). Хотя те, кто знали его в основном по публикациям, Сашу ценили…».
В этой ситуации могло спасать только одно - слово. Полученная Государственная премия дола возможность обзавестись компьютером, и теперь каждая свободная минута для него была посвящена работе.
«Висеть не люблю я посмертным портретом» - писал он ровно за десять лет до смерти. Но так вышло, что под портретом, помещённом в справочнике, давно уже стоят обе крайние даты: 1951-2003. Больше в его земной хронологии дат не будет.
Много лет тому назад, как бы предчувствуя свое нелёгкое будущее, он пророчески восклицал: «О, что нам снится, / Боже, что нам снится! / Зола и пепел, пепел и зола...»
В этих строках явственно угадывается аллюзия на стихи польского поэта Циприана Норвида, которые Е.Анджеевский взял эпиграфом к своему роману «Пепел и алмаз»:

 

Чем станешь? Пеплом и золою,
Что буря разметёт по свету?
А вдруг в золе блеснет зарею
Алмаз, как знаменье победы?
Печальный метафорический образ «пепла» будет сопутствовать поэту и историку Александру Зарубину практически до последних его дней. То в статье «Имперский крест России», посвящённой проблемам современной геополитики, он очень к месту вспомнит строки Б.Гребенщикова: «Но только пепел твоих сигарет - это пепел империй». То, побывав в последний раз в Евпатории, и, уезжая, он оставит на моём письменном столе грустно-иронический экспромт:

 

О, Евпатория! – не надо больше сниться.
Не мучь и ты, меж временем скрепка!
Болит душа и млеет поясница.
Как много водки, как немного пепла...
Больше в этой жизни мы с ним не встречались. Поэтому его последняя статья «Феномен гражданской войны», опубликованная в журнале «Историческое наследие Крыма» (2003, № 2) уже после его смерти, показалась мне политическим завещанием, хотя «чистым» политиком он никогда не был: «Гражданские войны – вехи на развилках истории, где альтернативность начинает вытеснять предопределённость. Однако выбор самоистребления отнюдь не запрограммирован, во всяком случае - до определённой ступени напряжённости, - писал он о финале статьи и цитировал американского писателя Дж.Хеллера: «В жизненном цикле любой нации наступают времена, когда, какое решение ни примешь, всякое будет неверным, и что ни делай, всё равно сделаешь глупость».
За эсхатологическим пессимизмом этой мысли легко усматривалась и констатация сегодняшнего положения наших дел, а современные политики, кажется, только в том и соревнуются, кто из них больше этих «глупостей» наделает.
За два года до смерти ему удалось опубликовать отрывки из книги «Прощай, Крым!..». И очень скоро оказалось, что название книги не просто стилистическая фигура, а жест провиденциального ритуала – в Крым он уже не вернулся. Елена Шуранова, вдова Александра, его соавтор и соратница, сокрушённо писала мне: «Вначале меня терзало, сколько всего Саша оставил недоделанным. Потом быстро как-то пришло сознание: а ведь он многое успел! И наша квартира – что-то вроде музея: его книги, его диски, компьютер, за которым он садился в пять утра, а то и раньше. (…) Мысленно я всё время разговариваю с Сашей - или о нём. Помню, как мы у вас гостили, вообще, думаю о вас с искренней симпатией и уважением. Очень мне нравятся фотографии, сделанные вами в Евпатории, на берегу моря, в последний Сашин приезд в Крым».
Интелектуальное наследие А.Забурина велико. И много в нём для тех, кто его не знал или знал плохо, может показаться неожиданным. Потому что это не только глубокие исторические исследования, воспоминания, эссе, музыковедческие и политические статьи. Но это и едкие, ироничные стихи, поэтические эксперименты, фантастические рассказы, традиционные записные книжки и оригинальная художественная проза. Он был блестящим профессионалом-историком. Но художественный стиль его прозы, совершенно неожиданно заставляет вспоминать творческий стиль таких авторов, как Е.Замятин, А. Ремизов, В.Иванов, А. Солженицын и мало кому сегодня известный С.Кржижановский. Конечно, всё это наследие должно стать неотемлемой частью культуры современного Крыма. Но когда ещё сказано: «Мы ленивы и нелюбопытны»! От себя только добавим - и неблагодарны!
Будущие архивисты и исследователи истории Крыма нового времени не раз скажут слова благодарности всему тому, что успел сделать в своей недолгой жизни этот искренний, правоверный крымчанин, учёный и художник.
Ему вынужденно пришлось стать «гражданином мира», поменять для жительства и континент, и страну, и социальный статус. Но, став «человеком из Кемерово», он до последних своих дней не перестал быть симферопольцем и представителем многовековой интегральной крымской культуры.