Мемуары (фр. m?mories воспоминания) – литературное
произведение в форме записок о прошлых событиях,
современником или участником которых был автор.
Словарь иностранных слов

Люблю читать мемуары…
К сожалению, «простые» люди мемуаров не пишут. Это удел и пенсионерский досуг людей известных, публичных, волею судьбы вознесённых на вершину социального Олимпа и оттуда вершащих общие судьбы всего народа, историю страны и активно влияющих на развитие важных сегментов, составляющих общественное сознание, - культуру, искусство, литературу, политику, идеологию, военное дело и т.п. Потому в самом факте выхода «мемуаров» какого-нибудь известного «деятеля» ничего экстраординарного нет.
Впрочем, летописцем или хронографом можно стать и не по своей собственной воле, а нечаянно, по высшему промыслу, как в примере с пушкинским Пименом:

 

Еще одно, последнее сказанье –
И летопись окончена моя,
Исполнен долг, завешанный от Бога
Мне, грешному. Недаром многих лет
Свидетелем Господь меня поставил
И книжному искусству вразумил;
Когда-нибудь монах трудолюбивый
Найдёт мой труд усердный, безымянный;
Засветит он, как я, свою лампаду –
И, пыль веков от хартий отряхнув,
Правдивые сказанья перепишет,
Да ведают потомки православных
Земли родной минувшую судьбу…

 

«Простой» человек свой скромный житейский опыт передаёт, по преимуществу, не далёким «потомкам», а своим близким и знакомым, передаёт на собственном примере, устно, в телефонных разговорах или в нечастых, по нынешним временам, письмах. Но и его нет-нет да и уязвляет мысль о том, что, «если бы судьба распорядилась иначе…», «родись он в другое время, в другом месте…». Но история и судьба сослагательного наклонения не принимают. Где родился, там и сгодился. Вот и живёт себе человек, принуждённый смиренно нести свой крест и оправдывать свою карму, только время от времени давая себе волю робко посетовать на судьбу.
Так, Гоголевский Пётр Иванович Бобчинский обращается к прохиндею Хлестакову с несуразной и непонятной, на первый взгляд, просьбой: «Я прошу вас покорнейше, как поедете в Петербург, скажите всем там вельможам разным: сенаторам и адмиралам, что вот, ваше сиятельство или превосходительство, живёт в таком-то городе Пётр Иванович Бобчинский. Так и скажите: живёт Пётр Иванович Бобчинский».
Фамилии Бобчинского и Добчинского вряд ли были внесены в Бархатную книгу, но всё-таки им, дворянам, наверное, не гоже было постоянно ощущать себя в родном городе в роли цирковых ковёрных клоунов «rouge et beige». Ну, стоило ли персонажам с таким «имиджем» всерьёз задумываться о мемуарах? Если самое главное событие в жизни Бобчинского – это «Э!», сказанное им якобы раньше Добчинского. Но, тем не менее, хочет Пётр Иванович, и в этом ему трудно отказать, чтобы хоть где-нибудь его воспринимали всерьёз, согласно с его родовым социальным статусом.
По негласной традиции авторы российских мемуаров называли свои сочинения предельно скромно: «Былое и, думы», «История моего современника», «Мои университеты», «Моя жизнь в искусстве», «Люди, годы, жизнь»… И многие, вслед за В.Короленко могли бы сказать: «…я стремился к возможно полной исторической правде, часто жертвуя ей красивыми или яркими чертами правды художественной. Здесь не будет ничего, что мне не встречалось в действительности, чего я не испытывал, не чувствовал, не видел».
Поэтому меня не могло не привлечь небольшое, карманного формата, стостраничное издание, случайно попавшее под руки в одной из городских библиотек. На обложке значилось «крутое» название: «Прыжок в XХI век». Правда, сразу на 1 странице стоял уже иной вариант:
«Воспоминания, размышления или прыжок в XХI век»*. Книга не имела ни титульного листа, ни выходных данных, и было видно, что сотворена она была где-нибудь на кухне, преимущественно руками самого автора, включая фальцовку, обрезку и скрепление страниц степлером. Фотографии, отпечатанные на ксероксе, вид имели самый мизерабельный. Так сказать, вариант «самиздата», но уже «XХI века». На форзаце имелась и подарочная подпись автора.
Начинались «воспоминания» поистине эпически: «Святые, древние люди жили по несколько сот лет – об этом сказано в Библии. Впервые я купил Библию и в свои 57 лет был крещен, а до этого я был безбожником».
* Во всех цитатах сохранены особенности стиля и грамматики оригинала. Небольшие купюры не оговариваются, конкретные имена и фамилии, по этическим соображениям, не упоминаются.
Пройти мимо мемуаров современного «безбожника» было трудно, т.к., во-первых, главного фигуранта я знал лично, во-вторых, книгу эту видел во многих библиотеках (но до времени не обращал на неё внимания), а это означало, что, скорее всего, он сам лично разносил её экземпляры по школам, библиотекам и иным присутственным местам. Разносил, чтобы все «сенаторы и адмиралы» знали, что «живёт в таком-то городе Пётр Иванович Бобчинский», перепрыгнувший из века XХ-го прямиком в век XХI! Да что там век, из второго тысячелетия – прямиком в третье! Конечно же, у этого современного «Петра Ивановича» иное имя-отчество, но, чтобы сохранить интригу, об этом - позже. «Родился я в стране Советов и с малых лет меня воспитывали в духе преданности Ленину-Сталину, - продолжает автор. - Представьте 3 октября 1935 года моя мать в г. Ровеньки Ворошиловградской, а ныне Луганской области производит меня на свет. Ни какой церкви, ни какого крещения, мне уже подобрали современное имя Владлен (Владимир Ленин). Маленький комочек детского тела несет имя Ленина. В детском садике, дома меня ласково, сокращенно называют Вили (Владимир Ильич Ленин).
Мать – учительница начальных классов, отец – директор пивзавода. В доме мир и покой. Перед глазами кладовка – в ней окорока, сало, бочонки с медом, связки колбас. Вспоминаю гостей. Стол ломится от закусок. Всем весело. Поют песни. В детском садике научили петь песню «Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка…». В свои шесть лет я на радость и гордость своим родителям пою эту песню. Гости аплодируют. И вдруг война. Помню грузовик, наша замечательная полуторка, загружена вещами. В грузовике бабушка, мама, сестра, брат и я. Нас сопровождает брат моего отца, дядя Саша».
«Маленький комочек» родился через два года после окончания Голодомора. До апреля 1933 г. на Украине органы ОГПУ зарегистрировали 2420100 смертей и 2500 случаев людоедства, после чего благоразумно вести подобную статистику перестали. Для объективности здесь можно вспомнить М. Осоргина, который о голоде 1921-го года в татарском Поволжье вспоминал, как на Западе «С ужасом и презрением писали о «случаях каннибальства», не зная, что это были уже не случаи, а обыденное явление и что выработалось даже правило сначала есть голову, потом потроха и лишь к концу хорошее мясо, медленнее подвергавшееся порче. Ели преимущественно родных в порядке умирания, кормя детей постарше, но не жалея грудных младенцев, жизни ещё не знавших, хотя в них проку было мало. Ели по отдельности, не за общим столом, и разговоров об этом не было. (…) Следователь, человек новой формации, без всякого образования, но уже успевший усвоить казённый «юридический» язык, возмущённо повествовал, как в большой крестьянской семье ели умершего собственной смертью деда, которого перестали кормить. В протокол по этому делу следователь записал: «Означенные граждане варили из головы суп, который и хлебали, даже не заправив е го крупой и кореньями». Я запомнил эту фразу – она гениальна!».
Это свидетельство приведено здесь не для того, чтобы посоревноваться «голодоморами». Но на их фоне чётче и ярче вырисовывается наивный цинизм современного «мемуариста», который не усматривает ничего безнравственного в том раблезианском изобилии, которое волшебным образом возникло в «отдельно взятой» кладовке, в одном «отдельно взятом» доме сразу же после вселенского катастрофического голода. Впрочем, что тут «волшебного», если вспомнить, что папа мемуариста – директор пивзавода и, значит, номенклатурный коммунист! Какому кинорежиссёру подарить этот потрясающий непридуманный кадр: сытый упитанный малец, восторженно поющий про «наш паровоз» для обжирающихся и опивающихся таких же, как и папа, номенклатурных гостей?..
Всё в один час смешала война! Но и в этой чудовищной гекатомбе не затерялась, не пропала бесследно семья мемуариста. Хранил и оборонял семью добрый гений - «дядя Саща».
«О дяде Саше в семье говорят всегда с гордостью – он все умеет. Эвакуация. Из г. Ровеньки едем в станицу Цымлянскую на Дону. Дороги забиты повозками, машинами, толпами. Люди в гражданском, детские коляски загружены вещами. Лица людей испуганно-удивленные. И масса военных. Мелькают лица солдат. Они движутся в сторону Сталинграда. Большинство солдат без усов, молодые. Они идут навстречу со смертью с улыбкой на устах. Наша коммунистическая пропаганда дает полную уверенность – «Победа за несколько месяцев. Шапками врага закидаем». Но их всех ждет смерть. Перед каждым мостом человеческая пробка. Пробиться кажется невозможным. Но с нами дядя Саша. Как потом стало известно у него в запасе в емкостях спирт. Спирт лучше пароля, лучше любого разрешительного документа: танк, машина, вереница солдат уступают нашей полуторке дорогу. И мы катим, и катим, все ближе донская казачья земля».
«Маленький комочек» невольно присутствует при ещё одном «мастер-классе», который даёт всемогущий «дядя Саша». Паровоз, на всех парах летящий в коммуну, это, конечно, хорошо, но это, пожалуй, - для демонстраций и праздничных застолий. Для рядовых будней сподручней и надёжней полуторка, канистры недавно ещё казённого спирта и какая-нибудь липовая бр?ня, при помощи этого же спирта добытая. И спирт входит в сознание подрастающего гражданина как сказочная «живая вода» - с его чудодейственной помощью можно добиться чего угодно! В самых безвыходных ситуациях!
Забегая вперёд и листая страницы «комсомольской жизни» автора, можно отыскать воспоминания о первых, ещё робких, номенклатурных шагах мемуариста, когда он, неожиданно для самого себя, стал заведующим школьным отделом горкома комсомола: «После более близкого знакомства за бутылкой, создалась крепкая компания. Беседы, встречи с обязательным расспитием вина, водки, пива и беседы, беседы, которые мне дали на много больше, чем Университет или Высшая партийная школа».
Нет, алкоголиком он не стал, хотя, по собственному же свидетельству, «в свои 12 лет я научился пить, вначале понемногу, а затем все больше и больше. Пили и курили». Военное детство, недолгое пребывание в оккупации, вытренированная вместе с остальными приморскими пацанами способность добывать себе пропитание в морских водах – всё это вырабатывало жизненную стойкость и способность не теряться в самых сложных обстоятельствах.
Чтобы получить рекомендацию для поступления в МГУ, нужно было вступить в комсомол. Вступил. Но в МГУ не прошёл. Не прошёл и в пищевой техникум. Подался учеником в типографию, но очень скоро, по направлению горкома, стал пионервожатым в детском доме.
«Послушания никакого. Тогда я вспомнил бокс. Одел боксерские перчатки и провел несколько учебных боев, вызвал самых задиристых и отправил их, как мы говорили «на сраку». И вот авторитет старшего пионервожатого стал больше, чем у директора детдома».
Этот «авторитет» и помог ему позже стать комсомольским номенклатурщиком, который, как губка, впитывал уроки «старших товарищей»: «Скоро я подружился с зав. гороно. Низенький, в больших круглых очках он производил впечатление не ахти. Но когда я стал присутствовать на его производственных совещаниях с директорами школ, когда услышал его требования: «Надо исполнить, доложите, ещё раз не сделаете – сниму с работы».
С почтительным восхищением он вспоминает ещё одного своего начальника, который «Ежедневно с 8-00 утра проводил так называемые «пятиминутки», которые продолжались по 40-50 минут. Во время совещания он вел записи в общей тетради под номерами. Я подсчитал, что однажды он меня вызвал за весь рабочий день 33 раза».
А что это были за «записи», станет ясно из другого отрывка мемуаров: «… когда секретарь привезла круглую печать и ключи от сейфа, в кабинете главного врача, собрались его замы, открыли сейф, достали свои личные дела и стали тут же рвать на мелкие кусочки свои объяснительные, докладные и прочий бумажный компромат».
В воспоминаниях человека, перепрыгнувшего в XXI век, немного аналитических итогов, и о них, по большей части, приходится вычитывать между строк. К примеру, вывод, который напрашивается сам собой: главное - не какие-то отвлечённые «способности», «талант» и прочая метафизическая чепуха. Главное – умение «организовывать» и «управлять». И самое главное при этом, конечно же, личные связи и… телефон.
Однажды, когда он работал в горкоме комсомола, ему позвонили из обкома и приказали срочно организовать встречу делегации, везущей из областного центра «альбом-эстафету» трудовых достижений: «Соберите митинг, оркестр, действуйте». А тут, как на зло, в горкоме – никого из начальства!
«Принимаю сам решение. Звоню в школу «№ 10, № 3, № 5, прошу к 12-30 направить 3-4 пионерских отряда. Приглашаю зав. гороно, двух старых большевиков и одного участника восстания на броненосце «Потемкин» - Новикова. Срочно набрасываю речь. И вскоре возле памятника выстраиваются, на торжественную встречу, пионеры с горнами, барабанами, красными знаменами. За столом стоят: я, зав. гороно, почетные люди города. Ждем. Проходит 5-10 минут. Ни какой эстафеты. Я начинаю говорить для чего мы собрались, что вскоре подъедут делегации с альбомом-эстафетой. Еще проходит 20 минут. Выступают старые большевики. Вокруг собираются любопытные взрослые. Из Горисполкома подходят работники. Из проезжающих трамваев соскакивают сверхлюбознательные. Дети начинают шуметь. Все в недоумении. Вдруг через всю театральную площадь мчится мотоцикл и подъезжает к нам. Соскакивает председатель ДОСААФ, бодрым шагом подходит, здоровается. И говорит:
- Эстафета задерживается. Передавали вам привет. Можно расходится.
Расходимся. Я к телефону в Обком, а мне в ответ:
- Ни какого звонка не было. Эстафета пойдет только на следующей неделе».
Причиной всего этого спешно организованного идеологического содома оказался банальный «розыгрыш», который ему устроили «коллеги» по комсомолу, одуревшие от безделья. Не надо говорить о том, что в их глазах авторитет мемуариста после этого казуса только укрепился.
Здесь можно, конечно, дежурно поразмышлять об оболванивающей мощи идеологической машины, о всегдашней готовности советского человека безропотно «идти, приветствовать, рапортовать». Но, по счастью, на ум приходят строки М.Е.Салтыкова-Щедрина из очерка «Господа ташкентцы», написанного почти полтора века тому назад. Говоря о «талантливости» русского народа, он саркастически говорил о том, что она «… находится в теснейшей зависимости от «приказания». Ежели мы не изобрели пороха, то это значит, что нам не было это приказано; ежели мы не опередили Европу на поприще общественного и политического устройства, то это означает, что и по сему предмету никаких распоряжений не последовало. Мы не виноваты. Прикажут – и Россия завтра же покроется школами и университетами; прикажут – и просвещение, вместо школ, сосредоточится в полицейских управлениях. Куда угодно, когда угодно и всё, что угодно. Литераторы ждут мания, чтоб сделаться акушёрами; повивальные бабки стоят во всеоружии, чтоб по первому знаку положить начало родовспомогательной литературе. Всё начеку, всё готово устремиться куда глаза глядят.
По-видимому, такая всеобщая готовность должна бы произвести в обществе суматоху и толкотню. Однако ж ничего подобного не усматривается. Везде порядок, везде твёрдое сознание, что толкаться не велено. Но прикажите – и мы изумим мир дерзостными поступками».
И теперь с унынием приходится думать о нашей всегдашней ментальной готовности к подчинению. О том, что всякий волевой и энергичный прохиндей, спинным своим мозгом чующий эту нашу общую слабину, готов тут же вскочить на нашу шею и гнать всех нас к единственной своей цели – к своему собственному благополучию, к изобилию в своей «отдельно взятой кладовке», к «миру и покою» в своей «отдельно взятой» квартире.
Между тем, мемуарист, так же наивно-цинично, рассказал и о своей заочной учёбе в университете, на историческом факультете: «Председатели колхозов, привозили на своих «Волгах» бочонки меда, сало и получали соответствующие отметки в зачетку, уже с 3-го и до последнего курса мы их не видели. Они появились только в день получения дипломов».
Основная масса «студентов» такой возможности, конечно, не имела. Поэтому был организован «комитет», который регулярно собирал взносы в «черную кассу»: «На эти деньги поздравляли своих преподавателей, дарили цветы и подарки в день их рождения, некоторых поили в ресторанах. И сразу наш курс стал себя чувствовать на высоте. В мае 1965 нам вручили дипломы и нагрудные ромбики. Радости было – полные штаны. Комитет общественного спасения собрал с каждого по 50 рублей, а это были деньги. Хватило на ресторан, цветы, такси, чтобы наших профессоров, доцентов развести по домам».
Лишне говорить и о том, что автор был непременным членом этого «комитета общественного спасения». Шло время. Лишне перечислять все его официальные должности и все те испытания, в которые жизнь ввергала его непотопляемую номенклатурную ладью.
Пришло время, и он вынужден был принять «мужественное решение» - уволиться с последней номенклатурной должности: «Надо помнить, что номенклатурный работник по своему собственному желанию никогда не увольняется – его либо переводили на другую работу, либо снимали. Я пошел на свои хлеба. Решил взять патент на лето и фотографировать на пляже. Патент выдавали через горфинотдел горисполкома. Комиссия при горисполкоме выделало место, где можно было работать. Это было 15 лет назад. Но, как и тогда, так и теперь все решали деньги. Надо было дать чиновникам взятку (кому деньгами, кому икрой, выпивкой и т.д.)».
«Открытие», конечно, было неприятное. Но вряд ли опытный номенклатурщик был настолько наивен, что не знал об этой неистребимой практике. Скорее всего, ему самому впервые пришлось оказаться в новой и унизительной для себя роли. Находясь в привычной номенклатурной обойме, иерархию подчинения воспринимаешь спокойно, как временное должное: «ты начальник – я дурак, я начальник – ты дурак», потому что впереди – перспектива неизменного роста, и твоя стратификация обязательно положительно изменится. Выпав же сознательно из обоймы, он обрёк себя на перманентное положение подчинённости. Что же на что он поменял? Шило ли на мыло, или обмен состоялся более выгодный?..
К тому времени б?льшая часть жизни благополучно минула, и пришло время подведения итогов: «Я часто задумывался. Для чего заканчивал Харьковский госуниверситет, работал на ответственных должностях, портил нервы за 120-160 рублей в месяц. Сейчас за одно лето, всего за 90 дней я свободно зарабатывал 5-6 тысяч рублей. Где же логика? И я понял, после 30-летнего пребывания в партии, что живут очень хорошо высший состав партии и правительство и те, кто могут добиться патента. Нужно во время дать на лапу финагенту, участковому и ты будешь жить не хуже высокопоставленного взяточника – чиновника. Жаль, что эту истину я узнал так поздно. И вот мне попал на глаза журнал «Америка» на русском языке. Прочитал и поразился. Я могу откровенно заявить, что журнал «Америка» произвел на меня эффект взрыва, с глаз спала пелена, я вспомнил рассказы моряков загранплаванья, отдельные высказывания специалистов, работающих за границей. А вскоре я беседовал со своим родственником. Который более двух лет проработал переводчиком в нефтяной компании Ирана. Те, заграничные вещи и чеки, которые он привез, поразили. Все это вместе взятое очень сильно поколебало мою веру в непогрешимость Социализма».
Недоумение сродни тому, которое испытал чеховский персонаж, мелкий чиновник Фендриков: «Зачем я стереометрию учил, ежели её в программе нет?». Впрочем, насколько глубоко постигал гранит университетских наук член «комитета» и кассир «черной кассы», можно судить по той прихотливой грамотности, с какой написан этот «Прыжок в XХI век».
На волне «перестройки», т.е. накануне самого «прыжка», ав-тор совершенно неожиданно для самого себя оказался не в обещанном Программой партии «Социализме», а в самом эпицентре дружно проклинаемого идеологами «дикого» и (одновременно!) «загнивающего» капитализма. Вторым неожиданным и печальным открытием стало сознание того, что «Многие партработники в годы перестройки занялись коммерцией, возглавляли страховые компании, филиалы банков. Бывшие коммунисты стали капиталистами».
Жизненная стойкость и выносливость и тут сыграли положительную роль: «Не миновал и меня этот путь. И я его испытал одним из первых. В 1987 г. я стал одним из первых кооператоров Крыма. Работа в кооперативе научила меня делать деньги. Я стал состоятельным человеком. А по тем временам – богачом. Среднемесячная зарплата у меня лично достигала 12-15 тыс. рублей, то есть мы могли ежемесячно покупать по 2-3 «Жигуля», даже по черным ценам».
Организованный им кооператив выпускал всю ту убогую бижутерию, которая всегда у нас была в жестоком дефиците, - заколки для волос, бусы, серьги, кольца, детские фартуки, сувенирные скрепки, даже обыкновенные полиэтиленовые пакеты, которыми до него бойко и монопольно торговали пронырливые и вездесущие цыгане. «И все это происходило прозрачно – не было у нас своих магазинов, всю продукцию загружали в контейнеры и отправляли в 130 городов страны: Москву, Киев, Чимкент, Челябинск, Кишинев, Прибалтику. Отношения были честными. Работать было трудно. Зависть со стороны чиновников, рогатки, палки в колеса – все это было. Ежемесячные проверки, но у нас была ас бухгалтер – учет, учет и еще раз учет. Тем более, что мы весь товар продавали по безналичному расчету. Мы в год перечисляли в городской бюджет 156000 рублей – за эти деньги можно было купить 30 «Жигулей», помогали инвалидам, афганцам, давали деньги на восстановление Ильинской церкви, оплачивали поездки работников Горисполкома за границу. Да, жили хорошо. Но это длилось три года. Затем повысили налоги и кооперативы многие заглохли. Партийные, советские работники, которые больше всего проверяли кооперативы, уже в начале 90-х годов сами стали директорами СП, ООО, страховых компаний. Коммунисты-руководители стали капиталистами, используя свои предприятия, оборудование, деньги. Пошла грабительская перестройка».
Хочешь - не хочешь, а во всех этих запоздалых сетованиях проглядывает обида и зависть, смешанная с раздражением. Мол, ему, «одинокому охотнику» и первопроходцу, приходилось, не щадя живота своего, добывать каждую копейку кровью и потом, а «эти» пришли на всё готовое. Он восстанавливал для своих нужд пустой полуразрушенный цех, а «они» «прихватизировали» целые заводы и фабрики вместе со всем оборудованием и даже с рабочими.
Для него, привычно меряющего благосостояние количеством «Жигулей», было обидно сравнивать масштаб деятельности сво-его кооператива с размахом работы новых «капиталистов»: «Кооперативы давали в городской бюджет огромные суммы, а сейчас огромные суммы (миллиарды) переводятся в загранбанки».
А тут ещё «Многие депутаты стали использовать свой мандат для поддержки своих знакомых бизнесменов, обогащаться, появляться на экранах ТВ, но вскоре забыли своих избирателей до следующих выборов».
Да и сама выборная система на Украине, по мнению автора, никуда не годится. И потому к самому финалу мемуаров возникают у него горькие вопросы: «Почему до сих пор при подсчете голосов избирательные комиссии, вернее, отдельные ее члены, неправильно ведут подсчеты голосов, искажают факты, а средства СМИ одним дают зеленую улицу, а других не подпускают к ТВ, не печатают их статьи? А государственные ОКО генерального прокурора и прокуроров на местах спит и ничего не видит. Честные журналисты гибнут, а продажные процветают. Многие газеты – это реклама и хвальба правящей верхушки всех уровней. Если мы так рвемся в Совет Европы, то почему у себя дома не наведем порядок».
Трудно сказать, что остаётся «в сухом» остатке после чтения этих непритязательных (но разоблачительно искренних) меморий. В.Розанов как-то, в привычном для него высокомерном раздражении, сказал: «Моя приходно-расходная книга стоит всей переписки Тургенева и Виардо». Но несомненно, что, придёт время, и эти, и им подобные, свидетельства станут ничем не заменимыми драгоценными свидетельствами, без которых облик нашей непростой и противоречивой эпохи будет искажённым. И никакие, самые профессиональные и глубокие исследования, не заменят собой подобных «мемуаразмов».
Было бы странно, если бы «прыжок» через века и тысячелетия не был бы сопровождён стихами. Графомания - это ещё одна родовая черта нашего времени. Поэтому неслучайно, что и эти «мемуары» заканчиваются самодельными «стихами»:

Если старость подошла
И болезни мучают –
Не грусти: лечить таких
Просто не приучены.
Песни пой, звони друзьям,
Веселись по случаю.
Помни: Лучше на Земле,
А на небе мучают.

Автор уже покинул земные пределы, и где ныне пребывает его неспокойная душа, Бог весть. Поэтому простим его непросвещённое стихийное безбожие - «а на небе мучают». Для истинно воцерковлённого мирянина – это кощунственный нонсенс. Ну, а Сам всеблагий Господь простит ему все согрешения, вольная и невольная, и дарует Царствие Небесное. Аминь!