Листая старый потрёпанный том любимого Саши Чёрного, я вдруг как-то по-новому взглянул на знакомые строки и, особенно, на время их написания:

 

Сжечь корабли и впереди и сзади,
Лечь на кровать, не глядя ни на что,
Уснуть без снов и, любопытства ради,
Проснуться лет чрез сто. (1909)

Батюшки светы!.. Это что ж получается, господа хорошие, что выходит?.. А то и выходит, что «лирический герой» Саши Чёрного, интеллектуальный приживал и конформист, о нашем с вами времени грезил. Оскоромившись Первой русской революцией и очень быстро набив себе оскомину её «плодами», он, как Булгаковский Стёпа Лиходеев, перенёсся… Только не через необозримые российские пространства, а благополучно продрался сквозь мировое время. Впрочем, по М. Бахтину, всё едино, всё равно – хронотоп. А со времён Г.Уэллса кто только не пускался в подобные «путешествия во времени».
Много ли нового для себя заметил бы «лирический герой» Саши Чёрного в нашем времени? – подумалось мне. Что привлекло бы его избалованное внимание? Конечно, отдав должное «плодам прогресса», он бы очень скоро стал испытывать некоторое подобие дежа-вю. Потому что многие эмблематичные признаки начала ХХ века в России и века ХХI-го странным образом оказались бы схожими.
Слушая сегодня истерические завывания «промоутеров», раскручивающих очередное вокальное ничтожество: «Мега-звезда!», «сверх-проект!», «культовый актёр!», он бы, пожалуй, не удивился, потому что тут же вспомнил бы рекламу своего времени: «Сверх-книга. Сверх-рассказы. Сверх-стихотворения. Сверх-басни. Сверх-романсы. Сверх-анекдоты. Сверх-танцы. Художественный юмористический сборник» (Спб.: 1903).
А если бы ему пришла охота познакомиться с самыми «выдающимися» образцами сегодняшней поп-культуры, он бы тоже большой разницы не заметил. А.Амфитеатров, вспоминая те годы, писал: «Все острили, «игра ума» была в моде. Это был шутливый тон эпохи, притворявшейся, что ей очень весело». А К. Чуковский в статье «Весёлое кладбище (1911) ставил точный и едкий диагноз: «Смерть и смех, смех и смерть. Чёрный ужас и Саша Чёрный. Этой смесью панихиды и тарарабумбии «Шиповник», повторяю, подчеркнул, каким общественным слоям он бессознательно служит и каким угождает влечениям (…). Буффонады, клоунады, всяческие пародии, - это теперь не только в низах литературы, но и на самых верхах. Метафизическая оффенбаховщина – вот, кажется, вполне точная формула того, что теперь происходит и на сцене, и в наших книгах».
Всё, о чём писали Амфитеатров и Чуковский, хронологически почти точно укладывается между Высочайшим Манифестом 17 октября 1905 г. и эксцессами октября года 1917-го. По историческим меркам, промежуток между двумя русскими революциями ничтожен. Но дело в том, что во время всех социальных потрясений начинают проявляться не просто и не только экономические, политические и социо-культурные закономерности, а как будто одновременно вступают в силу законы почти физические, гидродинамические. Поэтому, к примеру, в начале «перестройки» в статьях, интервью, дискуссиях то и дело мелькали совсем не культурологические метафоры, а терминология, как будто взятая напрокат из учебника физики. Вот-де сняли «крышку» (читай – «цензуру», «диктат», «коммунистическую идеологию» и т.п.), которая «давила» нас все эти годы, и мгновенно на «одной шестой части суши» пандемически развилась болезнь, вроде кессонной, т.е. отравление избытком азота; и началась эйфория, сопровождающая это отравление. Мы переживали те же синдромы, которые переживают водолазы, слишком быстро поднятые в большой глубины. Отсюда - и «неадекватное» поведение, которое характеризует любого человека в состоянии опьянения. Удивительно чутко и точно увидел это в своё время И.Бунин: «…одна из самых отличительных черт революций – бешеная жажда игры, лицедейства, позы, балагана. В человеке просыпается обезьяна».
«Революция продолжается!» - трюизм из арсенала коммунистической пропаганды, сегодня, перекрасившись, оказался снова в ходу: революции «оранжевая», «бархатная», «революция роз»…
Первая русская революция была, как известно, «буржуазной», и буржуазия, средний класс, начала настойчиво бороться за легитимизацию своих политических, юридических и экономических прав. В историографическом, историософском отношении термины «средний класс» и хронотоп «середины» нейтральны и не несут в себе никакой оценки. Поэтому некорректно говорить: «Средние века – это ужасно!», хотя, в общем-то, в обиходе понятие «средневековье» и его «ужасы» давно стали почти оценочными фразеологизмами.
Входящий в силу новый социальный слой требовательно заявил о своих легитимных правах и на часть общественного сознания. Маяковский когда-то сетовал, что «…улица мечется безъязыкая, - ей нечем кричать и разговаривать».
Но средний класс в России не успел доформироваться, закрепиться юридически и политически, в соответствии с европейскими общественными стандартами. «Россия, – писал В. Ключевский, - самая не буржуазная страна в мире; в ней нет того крепкого мещанства, которое так отталкивает и отвращает русских на Западе».
В исконном значении «мещанин» - всего лишь представитель среднего класса, мещанского сословия. В московской Руси мещане – «чёрные градские люди», т.е. горожане, занимающие низшее место в среде городских жителей (мелочные торговцы, ремесленники, подёнщики). Их также именовали «посадскими». Полемизируя со своими противниками, даже А.Пушкин, столбовой дворянин, фамилия которого значилась в Бархатной книге, не раз и не два, в письмах и стихах, не без вызова относил себя к «мещанам»: «Заживу себе мещанином припеваючи, независимо и не думая о том, что скажет Марья Алексеевна». Но вся история русской литературы характерна именно уничижительно-оценочным отношением к этому сословию. Примерам несть числа, и потому можно вспомнить только цитату из письма А.Чехова к А. Суворину: «Нет ничего пошлее мещанской жизни с её грошами, харчами, нелепыми разговорами и никому не нужной условной добродетелью». Настоящим гимном антимещанства стала пьеса М.Горького «Мещане» (1901). Именно здесь Тетерев, издеваясь над «бывшим студентом» Петром, назовёт его «мещанином, бывшим гражданином - полчаса». Намеренно и некорректно Горький разводил эти два понятия. Хотя, даже по Далю, «Гражданин – городской житель, горожанин, посадский (т.е., в первую очередь, всё-таки мещанин. – Е.Н.). Член общины или народа, состоящего под одним общим управлением; каждое лицо или человек, из составляющих народ, землю, государство».
Представителей среднего класса не награждали государственными орденами, но для них существовало специальное отличие «Потомственный почетный гражданин». Благодаря же Горькому и до сих пор нынешние исследователи привычно пишут о мещанстве как о «… воплощении косности, морального застоя, узости взглядов, мещающих прогрессу, свободному развитию человеческой личности» и т.п.
Но России особая страна, и россияне не простые европейцы. «В России вся собственность выросла из «выпросил», или «подарил», или кого-нибудь «обобрал». Труда собственности очень мало, и от этого она не крепка и не уважается», - замечал. В.Розанов. И К.Леонтьев, и Н.Бердяев говорили о том же: «К.Леонтьев говорит, что русский человек может быть святым, но не может быть честным. Честность - западно-европейский идеал. Русский идеал - святость». «Русский человек может быть отчаянным мошенником и преступником, но в глубине души он благоговеет перед святостью и ищет спасения у святых, у их посредничества. (...) Русский буржуа, наживаясь и обогащаясь, всегда чувствует себя немного грешником и немного презирает буржуазные добродетели» (…) Для русского человека так характерно это качание между святостью и свинством»,- он же.
Наверное, именно поэтому процесс честного накопительства, так сказать, период «первоначального накопления капитала» в России никогда не уважался. Вспомнить хотя бы многочисленных героев А.Н.Островского. Или брезгливый ужас чеховских Раневских при одной только мысли, что их «вишнёвый сад» нужно вырубить и место распланировать под дачные участки для сдачи их в наём.
По русской ментальности в «скатерти-самобранке», в наследстве, волшебным образом полученном после смерти какой-нибудь «ярославской тётушки», всегда было больше поводов для самоуважения.
Какой-нибудь европейский Гобсек внушает больше уважения, чем нынешние наши скороспелые «олигархи». Как-никак тот годами, отказывая себе даже в малом, работал, рисковал всем, включая и собственную жизнь. А наши нынешние финансовые воротилы, благодаря беспринципности политических интриганов, в один момент, путем грандиозной общегосударственной афёры, развалили огромную империю, обобрали до нитки всё население и почти волшебным образом стали «олигархами». Т.е. опять-таки «периода», труда как процесса не было. Но по всем законным меркам, «период», «процесс», не в последнюю очередь, нужны именно для самовоспитания, для самоуважения, для вытренировки в себе новой психологии и новой ментальности. Не бывает «элиты» в первом поколении! В первом поколении это или нувориши, или бандиты!
А без этого всё опять исполняется по старой пословице: «Воровать так миллион, а любить так королеву!» А поскольку королев на Руси испокон веку не было, то ко времени пришлись и напрокат взятые за кордоном «Конкурсы красоты». Теперь можно было бросать под ноги «королевам» норковые манто, бриллиантовые колье, не забывая при этом следить, чтобы имя «спонсора» было произносимо с максимально возможным восторгом. «Королева» может стать дорогой содержанкой, а если вдруг заартачится, то может получить в физиономию порцию серной кислоты, как уже когда-то было в Волгограде.
О.Платонов в книге «Русский труд», полемизируя с Лениным, утверждавшим, что «русский человек плохой работник», вполне показательно опроверг этот тезис. Но это справедливо только для труда сельского, складывающегося и устраивавшегося веками. Стоит только перенестись в город, как отличие российского мещанского труда сразу же начнет резать глаз.
Листая книгу «Меткое русское слово», сразу видишь, что доблесть городского мещанского труда (портные, сапожники, скорняки, торговцы всех мастей и рангов и т.п.) состояла в ином. Состояла она в том, чтобы обобрать клиента, всучить ему заваль и гниль, объегорить при расчёте, обвести вокруг пальца при каждом удобном случае. Доказательством тому – сотни пословиц, поговорок, баек и прибауток. У российского мещанина свои идеалы, свой шик и кураж – обмануть, объегорить и остаться ненаказанным. А если по справедливости и схлопотать по морде, то тоже не беда. Глаз не задница – проморгается, да и с лица, как известно, воды не пить.
Для того чтобы всё это перестало быть доблестью, нужны долгие и долгие десятилетия! Надо помнить, что процесс этот в России всё-таки уже начинался – на Нижегородской ярмарке купцы заключали порой миллионные сделки полюбовно, без адвокатов и нотариусов, скрепив своё решение рукопожатием и «обмыв» по традиции дюжиной «шипучего». Каждый партнёр понимал, что в настоящем деле «имя» - капитал, куда более прочный, чем копеечный «навар», полученный с одураченного клиента.
Но после октября 1917 года большевики разогнали Учредительное собрание, запретили деятельность политических партий, объявили буржуазию как класс своим «классовым врагом» и единым махом отменили все её «добродетели». А недолговечный НЭП только усилил безысходное разочарование. Сегодня, после всех катаклизмов «перестройки», после развала Союза, «парада суверенитетов», «приватизаций» и «революций» всех цветов и оттенков, мы являемся свидетелями того, как повсеместно «средний класс» начинает лихорадочно возрождаться, восстанавливая свои «исторические» позиции и права. Средний класс - читай: «улица», «середина» - отхватив бoльшую часть общественного пирога, теперь настойчиво требует и своей доли «общественного сознания». Для него, только что вышедшего «на поверхность», ещё не приготовили по законам стратификации мест, где бы он мог дать выход своим «культурным» и эмоциональным отправлениям. «Безъязыкая улица» настойчиво требует легализации своего «языка». А.Амфетиатров и К.Чуковский как раз и реагировали на непривычный для них, людей старой культуры, «язык середины».
За минувшие двадцать лет это упущение с лихвой наверстано. Этнологи и социологи знают, что, по архаическим представлениям, если нет «языка» – то нет имени, если нет имени – нет и субъекта. «Язык» реанимируется именно для того, чтобы обслуживать запросы новой низовой культуры, чтобы помочь ей объективироваться, реализоваться на первых порах хотя бы вербально. Легализовав же свой «язык», получив имя, субъект во всеуслышание заявляет о себе, о своих легальных и, приходится признать, легитимных правах на часть общественного сознания. И поэтому на наших глазах его, так сказать, до сих пор «коллективное бессознательное» теперь легально и вынужденно становится частью «коллективного сознательного». Вспомним, как, получив имя и документы, П.П.Шариков сразу же начинает требовать «свою долю» – часть жилплощади в квартире профессора Преображенского: «Где же я буду харчеваться?».
Печальный исторический опыт принуждает к подсознательной спешке. То, что в Европе совершалось веками, у нас, в России, спрессовывается в десятилетия, и потому средний класс лихорадочно старается наверстать «упущенное». А тут ещё и реклама то и дело подстёгивает его агрессивный гедонизм: «Это стиль жизни от «Холдинг-центра»! «Бери от жизни Gold!», «Всё и сразу!», «Две звезды по цене одной!»…
Реклама, появившаяся как будто «откуда ни возьмись», сразу удивительно удачно наложилась на мифологизированное общественное сознание. В. Сурков, молодой член совета директоров объединения «Менатеп», в своё время выпустил книгу «Торговля мифами». И в ней, в частности, писал: «Моя цель была в том, чтобы сделать «Менатеп» фактом окружающей среды, чтобы он был как огонь, воздух и вода. Самое главное в рекламе – это не ТВ, газеты и радио, а слухи и разговоры людей друг с другом. Так был создан миф о «Менатепе». Люди не могут жить без мифов, без сказок. Из-за того, что сейчас у нас нет мифологической среды, всё в стране так неустойчиво».
Некоторые фирмы строили свою рекламную стратегию именно по такой схеме, эксплуатируя привычные мифологические парадигмы: «Жила-была фирма «Сэлдом» и решила она себе сделать рекламу. Но не простую, а очень простую». Поэтому знаменитый дегенеративный Лёня Голубков – типичный Иван-дурак. Отсюда его феноменальный успех. Если на Западе реклама предлагала товары и реальные услуги, то у нас предлагала неизвестно что: «холдинг», «селенг», «инвестиции», «офшорные зоны» и т.д. Всё это ни что иное, как предложение пойти туда, не знаю куда, но в результате – волшебно увеличить свой капитал. Подсознательный мифологический стереотип влёк своего хозяина именно туда, куда его и заманивают, – в страну дураков.
Давний скандал с «МММ» – это недовольство ребёнка, для которого плохой конец у сказки невозможен по сути. А плохие «злые волшебники» (репортёры, чиновники, фининспекторы и ревизоры) упорно настаивают именно на невозможном «плохом» исходе. И сотни тысяч нагло обманутых и разорённых людей с идиотическим упорством вставали на защиту обокравшего их прохиндея. А всё прекрасно понимающий прохиндей, благодаря этому, оказывался не на скамье подсудимых, а на скамейке в законодательном собрании и, получив парламентскую неприкосновенность, как в шапке-невидимке расхаживал мимо представителей закона, которые объявили его в общегосударственный розыск. Чем не сказка?..
Легализовав свой «язык» де-факто, «середина» настойчиво требует признать его и де-юре. Общество уже давно «ботает по фене», президент грозится своих противников «мочить в сортире», а на выступлениях эстрадных звёзд то и дело приходится микшировать самые солёные и сальные их «шутки». Впрочем, сегодня это делается уже не так старательно – успели привыкнуть. Поэтому разве не знаменателен выход в короткое время десятков словарей блатной, жаргонной, обсценной лексики? Разве не знаменателен выход толковых словарей, в которых тотально снижаются грамматические и орфоэпические нормы и которые повергают в шок лингвистов старой закалки.
Эта тенденция проявилась даже в формировании нового свадебного обряда. Сегодня, наверное, в каждом городе можно увидеть свадебные лимузины с «прикольными» номерами на бамперах: «братва жениха», «мафия невесты», «пьяные гости» и т.п. перлы.
«Тот факт, что несчастные кофе и дoговоры, а точнее их новое произношение, породили бурю в среде интеллигенции, вполне объясним: нормы русского языка – это единственная область, куда ещё не дотянулась мозолистая рука жлобства», - в сердцах написал один обозреватель.
В своё время, когда министру просвещения графу С.Уварову предложили отказаться от «ненужных» «ятя», «фиты», он категорически отверг все, казалось бы, веские доводы и выдвинул свой, единственный: «Как же тогда мы будем отличать грамотных от неграмотных!» Большевистская реформа языка 1918 года единым махом уравняла и старых профессоров, и новых «гегемонов» - все в одночасье стали полуграмотными. Эта реформа была реакцией архаического низа, вырвавшегося наверх и подмявшего язык под себя, упростившего его, низведя до своего уровня. Старая «уваровская» грамотность мгновенно обесценилась. «Молодая гвардия» с готовностью взялась за освоение облегченного варианта, тогда как люди старой культуры, по большей части, реформе решительно воспротивились. К примеру, как это было с И.Буниным: «По приказу самого Архангела Михаила никогда не приму большевицкаго правописанiя. Ужъ хотя бы по одному тому, что никогда человЋческая рука не писала ничего подобнаго тому, что пишется теперь по этому правописанiю».
Современный «культурный» прозелитизм привычно действует по старым рецептам: новая религия утверждается обязательно на руинах старой, новая эстетика намеренно превращает старую в предрассудок, годный только на питательный гумус. Пафос вышедшей уже более двадцати лет тому назад книга А.Гангнуса «На руинах позитивной эстетики» сегодня наполняется новым смыслом.
В наши дни симптоматично мгновенное возрождение «жёлтой» прессы, возникновение полубалаганных «ток-шоу» и всевозможных «игр», «конкурсов», лотерей, «интерактивных» действ на радио и TV…
Старая культура, от достижений которой, «середина» вынуждает отказываться, теперь существует как пока ещё терпимый предрассудок. Серьёзная литература вынуждена перебиваться на полуподпольном катакомбном положении потому, что, во-первых, вымирает, как мамонт, квалифицированный читатель; во-вторых, большая часть издательских мощностей мобилизована на обслуживание интеллектуальных запросов «улицы»: на печатание детективов, любовных романов, скандальных «бестселлеров», «триллеров», биографий «звезд» и сотен глянцевых журналов.
«Толпа жадно читает исповеди, записки etc., - писал А.Пушкин П.Вяземскому почти двести лет тому назад, - потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы, он мал и мерзок – не так, как вы, - иначе».
Л.Гинзбург в «Записях 1920-1930-х гг.» отмечала: «Культура ослабела наверху, потому что массы оттянули к себе её соки».
Поднимаясь из низов, недокультура оттесняет, отторгает, отрыгивает ненужное ей. Культурные деликатесы её желудок не усваивает, она привыкла к «здоровой», «естественной», легко усваиваемой «пище»: мифу, слуху, сплетне, частушке, анекдоту, байке, «жестокому» романсу.
Знаменательно, что, получив свободу совести, мы некоторое время шарахались между всяческими заимствованными и на западе, и на востоке новинками вроде йоги, филиппинских хилеров, экстрасенсов и, в конце концов, остановились на том, что нам исконно понятно, то, что вписывается в привычные мифологические ментальные представления, - колдуны, ворожки, «бабушки», «дедушки», «нетрадиционная» («народная» тож) медицина…
Отсюда и уникальный феномен превращения анекдота, жанра вербального фольклора, в факт письменной и аудио-визуальной культуры. Современный анекдот, распространявшийся до недавних пор как и положено «догутенберговским» способом, т.е. исключительно устно, на наших глазах получил возможность тотально тиражироваться всеми имеющимися средствами коммуникаций.
Отыскать сегодня периодическое издание, в котором не было бы раздела под названием «Анекдоты» задача непосильная. Точно так же невозможно подсчитать повсеместно издающиеся тематические сборники, радио, телевизионные передачи и учесть репертуар современных эстрадных «юмористов», порой сплошь состоящий из перелицованных анекдотов. Наяву новая социокультурная проблема, которая еще ждет своих исследователей.
При отсутствии предварительной государственной цензуры современный анекдот играет роль приятной и одновременно пикантной приправы, которая помогает обывателю благополучно глотать и переваривать те реальные и придуманные ужасы, которыми в избытке снабжает его жёлтая пресса. Поэтому впечатление, полученное после страшных новостей и «прямых репортажей с места трагедии», сглаживается, будучи умело нивелированным выступлением очередного «юмориста». А неуклюжие телодвижения власти, о которых поведает «объективная пресса», вызовут меньше раздражения, если на десерт редакция не позабудет попотчевать своего читателя новой порцией, пусть и не всегда свежих, анекдотов.
«В эпоху слияния фольклора с письменной культурой функции анекдота обессмыслились. Анекдот уходит в прошлое, овеянное романтической ностальгией по смелому одарённому советскому человеку»,- отмечала киновед и культуролог З.Абдуллаева.
Сегодня мы становимся свидетелями апофеоза серединности. Низовая культура вытесняет то, что над ней, как предрассудок. В.Шкловский писал когда-то: «Новые формы в искусстве создаются путем канонизации форм низкого искусства». И сегодня этот процесс совершается на наших глазах. Отсюда - истеричное самоутверждение нуворишей новой «культуры» и суета сервильных масс-медиа, спешащих обслужить их запросы – ведь именно они нынче за всё «плотят». За ваши деньги – любой каприз! Вот и услаждается их слух двумя-тремя доступными «фанерными» аккордами в до-мажоре вместо унижающе недоступной классической музыки.
Знаменательно, что ни одна акция в защиту «живого звука» не получила поддержки у «общественности». «Пипл» с удовольствием «хавает «фанеру» и не жалуется. Ну, разве что только тогда, когда звукорежиссер «с бодуна» перепутает «треки», и полуголые «поющие трусы» вдруг запоют чужими баритонами. Но, с другой стороны, тоже ничего – при случае можно похвастаться, что сам был свидетелем этой накладки. Такая «фишка» дорогого стоит!
Я беременна, я беременна, я беременна,
Это временно, это временно, это временно.
Теперь я знаю, какая музыка будет сопровождать Армагеддон! Куда там какому-то Р.Вагнеру! В сравнении с этой «музыкой» его «Полет валькирий» покажется «полетом шмеля». «Захотит» средний человек, хор Турецкого сбацает ему и «Бублики», и «Хава нагилу», и «Семь сорок», захотит, - генделевскую «Алиллуйю». А если душа запросит «высокого», Колю Баскова послушает, или Ванесса Мей отделает ему Вивальди, «как чистый бриллиант». Надо будет, автомобильная радиола усладит слух тюремным «шансоном», надо будет, он все минорные опусы прикажет аранжировать в до-мажоре, и вместо шопеновских траурных маршей зазвучат «траурные вальсы» (М.Зощенко, «Поминки»). «Мишенькины руки панихиды звуки могут переделать на фокстрот».
Как одно из самых памятных потрясений этого порядка вспоминается прямая радиотрансляция в декабре 1991 концерта, посвященного 200-летию со дня смерти В.-А.Моцарта. Первым номером тогда исполнялось какое-то многочастное сочинение. И как только затихли последние звуки Andante… зал разразился оглушительными овациями! В Большом театре!.. На вечере Моцарта!.. Публика неистово аплодировала после первой части!..
Что же это за времена наступили?.. Кто же заполнил зал?.. - с ужасом подумал я тогда и сразу же вспомнил фразу из интервью С.Аверинцева: «Промежуточное состояние – это ужасно!». Он же говорил: «Культура сама себя беречь не может, мы должны ее беречь, и беречь очень существенными усилиями, и беречь не просто от варваров, которые «где-то там» или хотя бы от недостаточно образованных людей, а от варваров в самих себе».
Растерявшиеся интеллектуалы расценивают всё происходящее как культурную контрреволюцию и готовы, повторяя Пушкина воскликнуть: «Не приведи Господи видеть русский Ренессанс - бессмысленный и беспощадный!»
Но всё, чему мы являемся свидетелями сегодня, отнюдь не «революция», не «контрреволюция». Хватит их с нас! Просто исторический процесс, долженствующий протекать своим чередом, в достаточно длительный, временной промежуток, для нас спрессовался и уплотнился. Потому и происходит подобная аберрация в восприятии собственного бытия. Всё должно устояться, улечься по своим местам. И когда это произойдёт, то окажется, что в «серединности» нет ничего зазорного. Из купеческого сословия вышел последний наш русский классик Антон Чехов, его сотоварищ по МХАТу К.Станиславский и десятки других деятелей российской литературы, культуры и науки.
И потому пока «середина» на наших глазах продолжает лихорадочно и суетливо гипнотизировать самое себя, стараясь даже вербально придать своей пока еще ничтожной мелочной бытийности космический размах и масштаб: «мульти-брендовый супер-маркет», «эксклюзивный секонд-хенд», «мега-щеточка для бровей», «знаковый», «харизматический», «культовый», «креативный», «гламурный»… Впрочем, продолжать дальше значит отнимать хлеб у М. Задорнова.
Лишённая «совковой» мифологии, «середина» неустанно творит свою собственную мифологию. Все эти «фабрики звёзд» не что иное, как фабрики Золушек, которые по мановению волшебной палочки-случая из небытия возносятся на вершины попсового Олимпа. Ординарный парикмахер, окончивший профтехучилище, становится «стилистом», «визажистом» и… певцом! Кичевый «сюрреалист» Никас Софронов кощунственно мифологизирует бытие современных идолов: он рисует «примадонну» А.Пугачеву в образе ван-эйковской мадонны, не забывая самого себя изобразить в виде Святого Луки. А Е.Рождественская с помощью своей некоснеющей фотокамеры изобразит «мученика» Никаса в виде Св.Себастьяна.
Кажется, что вся «середина» устроилась в очередь к ней для того, чтобы вписать свой торс в античные, барочные, ампирные или, на худой конец, бидермайерные интерьеры.
Для современной попсовой «середины» и собственная жизнь, с женитьбами-разводами, изменами, содомическими оргиями и скандалами в интерьерах шикарных отелей, становится привычным артефактом. Потому что «середина» знает - помнят, пока «мелькаешь». Популярность, как поезд, - обратно на ходу уже не вскочишь.
Вполне можно лишиться рассудка, если станешь по-настоящему вслушиваться в тексты сегодняшней попсы: «лететь с одним крылом», «как волчок извиваюсь», «ветерок мои губы колышет», «два кусочека колбаски», «самый лучший сон – день рожденья в кабриолете». А ведь есть еще «поэзия» некрологов и интерактивных поздравлений на FM радиостанциях! Законы языка, логика и вкус тут не при чём. Когда молчат музы, говорят графоманы!
На смертном одре буду помнить строчку из стихов одной современной самодеятельной поэтессы: «Как труп в пустыне я лежала...». Сочинивши, точнее, травестировавши этот текст Пушкина, она, видимо, представила себе «пустыню», похожую на коктебельский пляж, и своё молодое красивое тело, доступное, к сожалению, для обозрения только одному печалующемуся Богу.
Для серединного человека главный критерий – все должно быть «красиво»: «Бежевые туфли и такого же цвета лиловые чулки», «На ней были фиолетовые чулки бежевого цвета». (Из записных книжек И.Ильфа).
Нас три сестры: одна за графом,
Другая – герцога жена,
А я, всех лучше и моложе,
простой морячкой быть должна.
Чем, в принципе, обличаются строки этого «жестокого» мещанского романса прошлого века от многих современных попсовых щедевров?.. По большому счёту, и пресловутые современные «мыльные оперы» выполняют у нас роль «мещанской драмы», возникшей в Англии и Германии ещё в XVIII веке. А.Островский в России появится только во второй половине века уже XIX-го. Поэтому не «мещанская драма», а сериалы приучают нас верить в то, что «богатые тоже плачут», а олигархи «тоже чувствовать умеют».
Вместе с С.Аверинцевым приходил в уныние и философ М.Мамардашвили. «У нас произошла антропологическая катастрофа, - писал он. - У истоков нашего духовного одичания обрыв цивилизованных нитей, утрата цивилизованных основ бытия. Общество в беде, и процесс может оказаться необратимым. Это внушает мне ужас. За этим стоит какой-то общий закон. Тщетно пытаюсь его найти».
Объясняя подобную растерянность интеллектуалов, Л. Гинзбург в своё время, ставила, кажется, очень точный диагноз: «Кающееся дворянство заглаживало первородный грех власти; кающаяся интеллигенция – первородный грех образования. Никакие бедствия, никакой опыт, никакой душевный холод не могут снять до конца этот след».
В наше время Алексеевич сделала вполне обнадеживающее наблюдение: «…есть маленький маленький человек, а есть маленький большой человек. Сейчас диктатура маленького маленького человека. Какой-то замкнутый круг: он дает нам заказ, этот маленький маленький, мы его обслуживаем - и в результате множим. Но я бы ориентировалась не на него, а на маленького большого человека. Его нужно выращивать. Заговори с любым человеком - в каждом из нас, от дворника до академика, сегодня идет огромная работа. Человек пытается осмыслить, где он, что он, как научиться новой жизни, как понять, что за окном происходит». Парадоксальным образом в унисон с этим говорит и современный анекдот: «Из дневника «нового русского»: «Вчера перечитывал пейджер… Много думал». Думающий человек не может быть безнадежен. Но для этого нужно, чтобы он думал постоянно, и занятие это стало для него привычным.
Придет время, и Создатель сурово спросит меня самого:
- Где ты был, Адам?
- Я был при этом, Господи, - отвечу я.
- Что же ты делал?
- Я думал!
- О чем же ты думал?
- «Господи, дай мне душевный покой, чтобы принимать то, что я не могу изменить; мужество - изменять то, что мне по силам; и мудрость – всегда отличать одно от другого», - как учил замечательный американский немец Курт Воннегут.
- Думать в России никогда не было прибыльным делом, - посочувствует Создатель. – Что уж, сын мой, ты сам выбрал себе занятие... Впрочем, оно было не из самых последних.
Сегодня исторические «средние века» уже далеко не средние. Придёт время, и место и качество нашей «середины» изменятся, и она займёт подобающую ей нишу. Так что будем жить! Ничего другого нам не остаётся!