И НИКОГО НЕ ОБМАНЫВАЯ

«Литература путешествий» ныне стала почти забытым, экзотическим жанром. Книга «Сентиментальная командировка в Германию и Францию, или В Тулу с самоваром» (Симферополь: «Бизнес-Информ», 2006 г.) Е. Никифорова увидела свет, в первую очередь, благодаря институту породненных городов: десять лет назад Евпатория стала побратимом немецкому Людвигсбургу, а Симферополь установил аналогичные отношения с Гейдельбергом. Таким образом, печатный труд писателя можно рассматривать как некий итог плодотворных отношений в рамках «народной дипломатии».

На широком культурологическом материале, привлекая факты истории, литературы, философии и искусства, Е. Никифоров пытливо всматривается в наше сегодняшнее бытие. Он сравнивает, не пытаясь утверждать, что у нас «все лучше», и мы, даже в бедности и безалаберности своей, на голову выше «их Запада». Унижение паче гордости, к сожалению, для некоторых наших соотечественников давно стало чем-то вроде родового признака.

Красной нитью через все повествование проходит мысль о том, что нам пора бы отложить в сторону убеждение о собственной исключительности. На современных скоростных дорогах ХХI века гоголевская «птица-тройка» смотрится все-таки странновато. И западных людей все труднее убеждать в том, что они почему-то должны, «косясь, постораниваться» и уступать дорогу нашему экзотическому «экипажу».

Но писатель не берется самонадеянно поучать своих читателей. Его книга написана с хорошей долей самоиронии. И дело самих читателей соглашаться с ним или доказательно оспаривать некоторые утверждения. Достоинство книги еще и в том, что в качестве арбитров в нелегком порой споре он уместно привлекает отечественных и зарубежных авторитетов от литературы, культуры, истории и философии.

Недостатки? Есть, конечно, и они. У кого их нет? В свое время редакция единственного в Украине русскоязычного литературного журнала «Радуга» рассмотрела рукопись и вынесла грустный вердикт: «Книга, безусловно, интересная и нужная, но… к сожалению, у нас нет для нее читателей!» Как-то очень быстро и незаметно мы забыли, что совсем недавно были «самой читающей» нацией. И нынешнее поколение все реже и менее охотно решается на интеллектуальное напряжение. Поэтому кому-то книга может показаться сложной, а те, кто сделал патриотизм выгодной профессией, вообще могут заподозрить автора в «очернительстве». Неслучайно, как бы предвосхищая упреки подобного рода, Е. Никифоров вынес в эпиграф своего издания мысль П. Чаадаева: «Я предпочитаю бичевать свою родину, предпочитаю огорчать ее, предпочитаю унижать ее, только бы ее не обманывать».

Не нужно обманывать родину, не нужно заниматься и самообманом. Эта «анестезирующая» процедура может только законсервировать наши проблемы и недостатки. Автор призывает учиться у соседей, призывает прислушиваться к тем соотечественникам, которые и век, и полтора тому назад нелицеприятно указывали на наши внутренние проблемы и, по возможности, предлагали пути их решения.

В этом смысле книгу вполне можно считать «социально значимой». В первую очередь, она будет полезной молодым читателям: студентам, аспирантам, старшеклассникам, деятелям культуры и просвещения, всем тем, от кого зависит наше будущее, кто будет это будущее созидать и упрочивать. И чем раньше мы, наконец, поймем, что учиться у других менее зазорно, чем тешить себя своей исключительностью, тем быстрее сможем вернуться в общеевропейский дом. И сделать это нужно не через «окно», которое в свое время самовластно прорубил для нас Петр I, а иным, цивилизованным способом.


Вячеслав ЗАРУБИН

*  *  *

Глава из книги
"Сентиментальная командировка в Германию и Францию,
или в Тулу с самоваром"

БЕРЛИН-ГЕЙДЕЛЬБЕРГ

В Берлине нас никто не встретил. Но язык тем не менее довел нас до билетных касс. Оказалось, что не надо переезжать с вокзала на вокзал, перебегать через пути, лазать под вагонами, путать время отправления и перроны - все под рукой.
Пока муза приобретает билеты, я стою на посту и сторожу наши вещи. Ритуал этот, как тут же выяснилось, отнюдь не бесполезный. Потому что в это время с истошными криками проносятся мимо наши недавние попутчики, ехавшие в Германию за новым автомобилем. Оказалось: прямо на берлинском перроне, при выходе из вагона, у них отрезали сумочку со всеми их "скромными" сбережениями. Есть отчего завопить самым отчаянным, в любом государстве понятным воплем.
 И пока я провожал их сочувственным взглядом, прямо передо мной "соткался" гражданин обыкновенного, отнюдь не "престранного вида" и начал по-немецки горячо меня в чем-то убеждать. "Иностранец!"- пронеслось у меня в голове, и я начал вслушиваться в то, что он мне говорит. А говорит он что-то вроде - не маститый ли я никому не известный писатель и труженик воображения Евгений Г.Никифоров?.. -Так-то оно так, - чуть было не ответил я, но вовремя спохватился. - Но, однако, откуда вы-то меня знаете? Меня даже дома никто не знает, еду специально инкогнито? А уж в Германии кому я могу быть известен?.." Но он с напористостью протестантского миссионера продолжает горячо меня уговаривать и, видя, что я на его уговоры не поддаюсь, не дрогнув ни одним мускулом, протягивает мне фотографию, на которой?.. на которой?
Ну, что может быть на такой фотографии? Образ незабвенно любимой бабушки, на лечение которой у нашего Кашпировского ее немецкий внук никак не может насобирать сто миллиардов карбованцев? А может родовое поместье, сгоревшее в баварской глубинке от разряда молнии? Или горячо обожаемый ризеншнауцер, которому переехало задние лапы шальным "Мерседесом"?

Черта с два! На предъявленной фотографии я сам! Собственной персоной! В своей собственной, пусть не очень богатой и мало кем уважаемой стране! В своей собственной квартире! На мне даже та самая клетчатая ковбойская рубаха, в которой я сейчас стою здесь, на берлинском вокзале! "Шпион! Разведчик! Агент влияния!" - проносится в моей абсолютно аполитичной ( я бы даже сказал, космополитичной голове). - Сейчас начнет вербовать! Компроматом шантажировать. Подойдет муза, не подозревая, что маститый никому не известный труженик воображения писатель Евгений Г.Никифоров на самом деле уже не маститый никому не известный писатель, а глубоко законспирированный агент по кличке "Дора", "Капеллан" или что-нибудь в этом роде.
- Ich bin ein Freund von Cornelia. Mein Name ist Voland!- наконец догадывается представиться он.
- Ich bin ein Freund von Cornelia. Mein Name ist Voland! (нем.) - Я друг Корнелии. Меня зовут Воланд!
И мое сентиментальное сердце встрепыхнулось:
- Воланд? А где же ваша Маргарита? - чуть было не выпалил я, но вовремя осекся. То, что остальная булгаковская банда где-то рядом,- сомнений не вызывало. Деньги у наших незадачливых попутчиков поперли точно они!
Впрочем, а нас и грабить-то не было нужды. В вокзальной кассе нас облегчили на 316 DM - впору кричать и причитать в унисон с нашими недавно ограбленными попутчиками. Ведь по сегодняшнему курсу на наши карбованцы это выходит? выходит? 35.392.000 вот сколько выходит! Вряд ли какой-нибудь более знаменитый и более состоятельный путешественник платил столько же. Рокфеллер постригся бы в иудейские монахи (есть ли они?) и вышел из клуба миллионеров, если бы ему пришлось сделать такую трату. А если бы он этого и не сделал, сердобольные родственники и наследники учредили бы над ним опеку и поместили в фешенебельный сумасшедший дом.
***
- Oh, Gluck!- восклицает муза, сидя уже в настоящем немецком поезде, несущем нас в Гейдельберг.
-----------------------------------------------------------------------------------------
-Oh, Gluck (нем.) - О, счастье!
Студентка, которая должна была встретить нас, прислала вместо себя своего бой-френда, и он в общем-то добросовестно выполнил ее поручение. Мы успели выпить настоящего кофе по-берлински, съесть по круассану и погрузиться в поезд. Единственное, о чем я не успел спросить его, кто же все-таки стал чемпионом мира по футболу. Так в незнании и продолжилось наша поездка. Вошел проводник, равнодушно щелкнул по билету своими щипцами и исчез. По его непроницаемому лицу не видно, немцы ли стали чемпионами, или чехи их победили. Спрашивать его не стал. А вдруг немцы проиграли, тогда он точно отомстит.
В это время муза уже проверяет все кнопки в купе. Все работает. Ну не к чему придраться! Но нет, нашла, придралась!
Посетив с полчаса тому назад WC, я, маститый никому не известный труженик воображения, сказал слова, сразу же ставшие крылатыми в нашем купе:
- В таком туалете можно жить!
Так вот, посетив этот же WC через некоторое время и вернувшись оттуда, му за, брезгливо, как кошка, потряхивая лапками, сказала:
- Не смывают!..
Из чего мы тут же решили, что, скорее всего, этим поездом едут, кроме нас, и наши соотечественники. Не их ли предки гадили в севрские вазы Зимнего дворца в октябре 1917 года?.. Г.Успенский, побывавший за рубежом за сто двадцать лет до нас, предупреждал по-хорошему: "Не советую вам встречаться за границей с русскими".
Впоследствии, когда я поглядел на чужие нравы, и невольно должен был вспомнить этот совет, ибо на самом себе испытал какую-то душевную боль, что-то саднящ ее, какую-то наваливающуюся на душу массу - боли, желчи, тоски, всякий раз, когда только "видел" русского, даже не разговаривая с ним ни слова, и уверен, что моя особа, тоже русская, производила на другого соотечественника то же самое ощущение..."
К впечатлениям Г.Успенского придется возвращаться еще не раз, но это его предупреждение заставляет поразмышлять над проблемами, которые не всем могут показаться интересными или даже не совсем "приличными".
Понимая, что не всякий читатель солидарен с моей добросовестностью и беспристрастностью, но тем не менее не оспаривая ничьего права, спешу предупредить, что именно поэтому следующий раздел читать не обязательно. Читатели такого рода могут без ущерба для себя все нижеследующее пропустить. О том, что чтение можно продолжить, я предупрежу особо.
Эту историю рассказывал мне один знакомый немецкий преподаватель, который в свое время проходил докторантуру по славистике в нашем университете. Языком он владел безупречно, в Крыму жил не один год. Поэтому, когда к нему из Германии в гости приехала одна знакомая аспирантка, в нашей стране до этого не бывавшая, он на правах старожила решил показать ей Южный Берег.
Осмотрев Ялту, они катером добрались до Алупки, и он, зная, что по пути нигде не будет нужных заведений, предложил ей воспользоваться подземным туалетом, который располагался рядом с причалом. Справившись быстро со своими мужскими нуждами, он вышел на улицу и стал ее ждать. Ожидание затянулось сверх меры, он стал прохаживаться по аллее, и до его слуха донеслись звуки какого-то нездорового оживления, происходившего под землей, в женской половине туалета. "Может, ограбили?.." - подумал он. И, увидев выходившую женщину, спросил напрямую:
- Что там у вас случилось?
- Да вы представляете, какая-то иностранка вошла и тут же на пороге сознание потеряла! Мы к ней, а она по-русски ни слова не понимает?
Немец, только что побывавший в другой половине "заведения", сразу понял причину обморока и попросил:
- Я ее знакомый. Вынесите, пожалуйста, ее сюда, на свежий воздух. Я ей сам помощь окажу.
- Так это она, бедная, от наших "ароматов"! - догадалась женщина. - Секундочку - я мигом!
Вот такая история вспомнилась. Вспомнилось тут же, что был когда-то у нас в продаже дорогой парфюмерный набор под названием "Наши ароматы". Название имело глубоко нагруженный идеологический подтекст: у нас, конечно, "ароматы", а у них? Ну, что может быть у них там, на вовсю гниющем Западе?
Жеманство и ложная стыдливость по этому "низкому" поводу подмечена еще Н.Гоголем. Кто из изучавших русскую литературу людей не помнит его дам, "просто приятную" и "приятную во всех отношениях", которые не могли произнести таких низких и пошлых фраз, как "я высморкалась", "я вспотела", "я плюнула".
Будучи по определению человеком пока еще "живым, а не мумией", во все время своей "сентиментальной командировки" я - честно должен признаться! - регулярно посещал места общего пользования. А коль скоро это происходило регулярно, то - хотел бы я того или нет - вынужденно пришлось размышлять и на эту щепетильную тему.
Когда-то, уже относительно давно, я совершенно определенно сформулировал для самого себя, что для того, чтобы понять самое основное в любой местности, в любом народе, не нужно сразу начинать с музеев, выставок и столичных проспектов. Достаточно первым делом посетить общественные туалеты и кладбища. Так сказать, два основных "отхожих" и "ретирадных"* места.
Помню, как в свое время, не веря собственным глазам, читал в "Московских новостях" статью А.Стреляного о его впечатлениях после посещения судебного процесса в каком-то провинциальном российском городке. Разбирательство тянулось долго, поэтому и судья, и "народные заседатели" (обычных заседателей в ту пору еще не было), и прокурор, и защитник, и ответчик, и потерпевшие, и свидетели, и зрители вынуждены были время от времени бегать в деревянный одноместный сортирчик, стоявший на улице и не имевший внутри даже крючка, одну только бечевку.
Что-то действительно стало происходить в нашей стране. Каждый по-своему тогда решал, что же стало самым основным, впечатляющим свидетельством происходящих перемен. Для меня доказательством начала действительных перемен стала та давняя статья А.Стреляного.
Из-за нашего, якобы искони нам присущего целомудрия, о котором не устают твердить почвенники, нам вынужденно приходится пропускать целые главы знаменитого романа Ф.Рабле и априори отказываться от рассмотрения проблем поэтики "телесного низа" в исследовании М.Бахтина, без которых немыслима всякая (и русская в том числе) средневековая народная культура. Поэтому уж совсем покоробят всех, без исключения, русских гоголевских "дам" размышления по этому поводу А.Терца:
"Где только не испражняется русский человек! На улице, в подворотне, в сквере, в телефонной будке, в подъезде. Есть какая-то запятая в причудливой нашей натуре, толкающая пренебречь удобствами цивилизац ии и непринужденно, весело справлять свои нужды, невзирая на страх быть застигнутым с поличным,- в парке, в кинотеатре, на подножке трамвая... Однако ничто у нас на Руси так не загажено, как "памятники народного зодчества", охраняемые властями от церковного беззакония - до особых распоряжений. Пустынное место, что ли, располагает к интимности? Что же еще делать в пустоте одинокому человеку? Скинет штаны, почувствует себя на минуту Вольтером - и бежать. И не просто дурь или дикость. Напротив. Чувствуется упорная воля в борьбе с врагом и наша стэ асть к доказательствам на практике, что материя первична, а человеческий разум - бесстрашен. Любит, ох, и любит же риск русская удалая душа. И сколько тут смелой выдумки, неистощимой изобретательности".
Революция, беспощадно снявшая весь небольшой слой старой культуры, тем самым освободила низовые архаические пласты массового сознания, и на долгие годы преобладающим для нас стереотипом поведения стали формы, свойственные не столько человеческим стратам*, сколько зоологическим популяциям. Поэтому за "изобретательностью" и "выдумкой", о которых иронически пишет А.Терц, просматривается не хамское молодечество отдельного охальника, а, в первую очередь, типичное поведение животного. Именно это и отмечают специалисты-зоопсихологи:
"При полноценном территориальном поведении животное-хозяин своим видом, голосом или запахом дает знать сородичам о своем присутствии на занятом участке. Важную роль играет при этом "маркировка местности", т.е. нанесение пахучих или иных меток на разные объекты, особенно на периферии участка".
В этом смысле вся наша история, начавшаяся с октября 1917 года, - это тотальная судорожная практика, так сказать, перепомечивания "территории", до сих пор принадлежавшей более высокой и потому по определению враждебной инокультуре. Демонстративная активность архаической ментальности началась буквально с первых часов прихода к власти новой силы, и ритуальному осквернению стали подвергаться все без исключения виды культурной "территории": дворцы и музеи, усадьбы и храмы, китайские фарфоровые вазы в Зимнем дворце и письменные столы в дворянских усадьбах, памятники и природные досэ опримечательности, лифты и телефонные будки, садовые скамейки и мусорные урны...
Среди самых ранних свидетельств актов подобного рода - впечатление художника Ю.Анненкова, посетившего в 1918 году свой дом в Куоккале, в котором до этого побывала красная гвардия:
"Была зима. В горностаевой снежной пышности торчал на его месте жалкий урод - бревенчатый сруб с развороченной крышей, с выбитыми окнами, с черными дырами вместо дверей. Обледенелые горы человеческих испражнений покрывали пол. По стенам почти до потолка замерзшими струями желте ла моча, и еще не стерлись пометки углем: 2 арш. 2 верш., 2 арш. 5 верш., 2 арш. 10 верш...Победителем в этом своеобразном чемпионате красногвардейцев оказался пулеметчик Матвей Глушков: он достиг 2 арш. 12 верш. в высоту.
Вырванная с мясом из потолка висячая лампа была втоптана в кучу испражнений. Возле лампы - записка:
"Спасибо тебе за лампу, буржуй, хорошо нам светила". Половицы расщеплены топором, обои сорваны, пробиты пулями, железные кровати сведены смертельной судорогой, голубые сервизы обращены в осколки, металлическая посуда - кастрюля , сковородки, чайники - до верху заполнены испражнениями. Непостижимо обильно испражнялись повсюду: во всех этажах, на полу, на лестницах - сглаживая ступени, на столах, в ящиках столов, на стульях, на матрасах, швыряли кусками испражнений в потолок. Вот еще записка:
"Понюхай нашава гавна ладно ваняит".
Последняя приписка с головой выдает прежде всего инстинктивный зоологический характер этих ритуальных осквернительных действий.
В этом смысле страшным оскорбительным символом вселенской социальной катастрофы представляется эпизод из романа Б.Пильняка "Голый год", когда коммунары, громя дворянскую усадьбу, обнаруживают старинные кувалдинские напольные часы. Огромный футляр они приспосабливают для хранения своих канцелярских бумаг, а часовой механизм за ненадобностью выбрасывают в нужник! Сбылось предупреждение, реченное через порока: "И времени больше не будет".
Впрочем, это "ретирадное" место и в русской классической литературе часто используется героями в ритуально-значимых поступках. Так в "Мелком бесе" Ф.Сологуба Передонов,- не большевик, не безродный мигрант, а учитель-дворянин,- туда же отправит и портрет великого Пушкина: "Прежде там Пушкин висел, да я его в сортир вынес, - он камер-лакеем был".
По сравнению с поступком этого дипломированого филолога попытки футуристов "сбросить Пушкина с парохода современности" кажутся невинными детскими шалостями.
Победив, всякая революция, среди прочих первоочередных коренных перемен, спешит отменить "старое" время и заменить его "своим". И во времена Великой французской революции, и после октябрьского переворота России новые руководители с разу же спешат ввести свой календарь и новую хронологию: "Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй",- так начинает М.Булгаков свою "Белую гвардию".
И уж коль вспомнилось имя этого писателя, то вспомним, как в его же "Собачьем сердце" профессор Преображенский говорит о людях, "которые, вообще отстав в развитии от европейцев лет на двести, до сих пор еще не совсем уверенно застегивают собственные штаны". По вечной интеллигентской наивности он предполагает, что эти "люди" будут смущаться фактом своей недокультуренности и станут, стараясь избыть этот недостаток, вытренировывать в себе навыки пользования унитазом. Очередная интеллигентская иллюзия! Для oсобей, которые отвергают унитаз как буржуазный предрассудок, ценностны совершенно иные приоритеты и устремления:
"Нагадить - на вершинах Килиманджаро, Джомолунгмы, Фудзи, Монблана и на обеих вершинах Эльбруса. Вот это я понимаю", - писал в своих "Записных книжках" Вен.Ерофеев.
О совершенно непраздном характере этого "лирического отступления", об уникальных обертонах этой п роблемы может свидетельствовать нижеследующая газетная информация:
WWWC по-белорусски
Оригинальный бизнес открыла жительница одной деревушки близ Витебска (Белоруссия). Прочитав заметку в прессе, она решила соорудить туалет... с выходом в Интернет. Для этого бабушка выкопала выгребную яму у себя в огороде и заказала мастерам соответствующий деревянный домик. Затем специалисты подключили ее домашний компьютер к Всемирной Паутине, а потом хозяйка самостоятельно провела Интернет в туалет. Позже пенсионерка повесила на сарай табличку с надписью WWWC и хотела дать объявление в районной газете, но там, видимо, ей не поверили. Однако односельчане узнали об интернет-туалете, и теперь к дому предпринимательницы "не зарастет народная тропа". С тех, кто хочет просто справить нужду, она берет по 200 белорусских рублей (1.000 белорусских рублей - 14,9 рубля), а те, кому нужно еще и во Всемирной Паутине посидеть, раскошеливаются на 2.500 в час. ("Крымское время". 101(1702). 7 июня 2003 г. С.1.)
Почти как в русской сказке: "Высоко сижу, далеко гляжу!" Куда уж дальше ? весь мир на ладони! Какому фантисту, сатирику или просто бытописателю пришла бы в голову подобная тема каких-нибудь десять-пятнадцать лет тому назад? Это В.Гюго в своем романе мог позволить себе огромное отступление о парижских клоаках. У нас же на подобные темы рассуждать, даже в отступлениях, никогда не было принято. Только В.Гиляровский отваживался спускаться в московские клоаки и бытописать промысел "золотарей". А в наше время только диссиденты и "отщепенцы" вроде В.Войновича (см. соответствующие места в романах "Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина", "Москва-2042") не гнушались работать с подобным "материалом". Впрочем, как и обещал, те, кого подобные вопросы не занимают, при желании теперь могут чтение продолжить. Тем более, что к этому времени мы уже успели промахнуть пол-Германии.
К примеру, проехали Веймар, но памятника Гете-Шиллеру не видели. Едем в купе одни (три места - reserviert?). Впереди - Эрфурт, поэтому с интересом ожидаю, будут ли нам раздавать в поезде ?Эрфуртскую программу"? Если все-таки будут навязывать, откажусь, прямо так и скажу: "Миль пардон, мадам! По "Научному коммунизму" на госэкзамене имел в свое время "отлично". Помню, председатель Государственной экзаменационной комиссии восхищенно воскликнул: "Комиссар! Ну, прямо настоящий комиссар!.."
-Reserviert (нем.) -Зарезервировано.
К сожалению, матерый обществовед и опытный остепененный преподаватель принял тогда хорошее знание предмета за искренние выношенные убеждения. В таком случае и на экзамене по "Научному атеизму" ему пришлось бы так же восхищенно восклицать ( в зависимости от вытащенного билета): "Аллах акбар! Настоящий правоверный мусульманин!. ." Или: "Хари Кришна! Вижу настоящего индуиста!.."
Пол-Европы осталось за спиной, а мы не перестаем удивляться: вся придорожная и внутривагонная торговля - на нуле. Пейзане ничего к вагонам не подносят: ни пива, ни минералки, ни семечек, ни пирожков, ни других иных злаков. По вагонам с гармошками не ходят, свежих бульварных изданий не предлагают, на обратную дорогу денег не собирают.
У нас дома при этом попрошайки уверяют: "Мы сами не местные!.." Спрашивается, чего же вам дома дома не сидится? Здесь же, видно, все местные. И только теперь мы ста ли понимать, как непривычно скучно без календариков, гороскопов, анекдотов, кроссвордов и шоколадок марки "Триштукинарубль".
Неожиданно появился сосед, подозрительно посмотрел в моею сторону, но тем не менее поздоровался и сел, отгородившись какой-то явно немецкой газетой. Вид у меня, не брившегося третьи сутки, видимо, такой, что он благоразумно решил с нами не связываться. Щетина у меня еще не такого размера, когда можно подумать, что человек, ее носящий, отпускает бороду. Скорее я похож на человека, медленно выходящего из месячног запоя. А небрит я только потому, что вилка моего вечного электродвигателя марки "Харьков" не входит ни в одну европейскую розетку. Наш российский "папа" не сошелся с европейской "мамой". Именно об этом печальном открытии я и сообщил своей музе, которой ехать с таким подозрительным субъектом, конечно, было не с руки.
Услышав наш приглушенный разговор, попутчик что-то явно заподозрил. Стал внимательно прислушиваться, а мы тут как раз переговариваться перестали. Ему ничего не оставалось, как снова взяться за газету. Впрочем, он тут же реши? сменить тактику, газету отложил и вместо чтения стал изображать, что задремал.
Но тщетно! Мы по-прежнему молчим. И в это самое время, как "Deus ex machina", появляется контролер (фрау в красном форменном пиджаке, как какая-нибудь "новая русская"). К нам у нее претензий не было. А вот попутчик, как матерый русский "заяц", начал суетливо, подобно плохому провинциальному фокуснику, доставать из карманов один за другим старые билеты, которые она, внимательно изучив, один за другим вежливо ему возвращала. И когда уже казалось, что ее терпению вот-вот пэ идет конец и она скажет что-нибудь вроде: "А билеты, что, Гёте, брать будет? Нет денег - ходи пешком!" - в этот самый момент он достает последний нужный билет. Она невозмутимо щелкает компостером и удаляется. Он же, как бы извиняясь перед нами за конфуз, говорит нечто вроде: "Билет есть, а как увидишь контролера, руки сами начинают трястись"- и руками разводит.
- Deus ex machina (греч.) - бог из машины
Мы понимающе, по-немецки, покивали ему: "Oh, ja, ja, naturlich", а он взялся за свою "Frankfurter Rundschau" или "Frankfurter Аllgemeine", из разворота которой нам сразу стало ясно, э то чемпионами мира стали его соотечественники. Ну и слава Богу! С этим я его мысленно и поздравил.
- О, да, конечно!
"Оh, wie ist das schon!"? - гласил заголовок в газете, снабженной десятком очень эмоциональных фотографий.
- О, как это прекрасно!
***
Конечно, можно, по словам А.Грибоедова, "пользоваться премиею природы, не выезжая из отечества?. Но есть ли резон отказываться от возможности эти "премии" умножить?
Пересекая горные просторы Тюрингии, думаешь о том, что если в некоторых местах ландшафта убрать дома и заретушировать другие яэ кие детали, то их немецкий ландшафт практически не будет отличаться от нашего крымского в районе, скажем, Караби-Яйлы или Восточного Крыма. Неслучайно горы Тюрингии и Баварии сами немцы называют Jura?, т.е. тем самым указывают на время формирования этих геологических образований, то же самое, в которое формировались и Крымские горы. - Jura (нем.) - горные образования юрского периода.
Немецкий ландшафт, кажется, специально устроен так, чтобы горизонт обязательно замыкался горами. Открытое пространство менее ценностно, чем то, которое п риходится предполагать и предчувствовать. В открытом далеком горизонте меньше тайны, нет ожидания, или оно слишко утомительно и тягостно. Для ребенка открытая ладонь неинтересна по определению. Ладонь, сложенная в кулак, - это, одновременно, и угроза, и тайна, и ожидание сюрприза.
Иван Коневской, рассуждая на сходную тему писал: "Русская душа раскрылась в чистом поле, германская - в густой дубраве".
Примечательно то, что русские мыслители и художники, сделавшие хотя бы шаг в сторону от ортодоксального почвенничества, прекрасно это осознавали. А.Чехов после своей "Степи" писал в одном из писем: "В Западной Европе люди погибают оттого, что жить тесно и душно, у нас же оттого, что жить просторно. Простора так много, что маленькому человеку нет сил ориентироваться".
В унисон ему вторил и Н.Бердяев: "Русская душа ушиблена ширью, она не видит границ, и эта безгранность не освобождает, а порабощает ее".
Не зря О.Мандельштам, о котором нам еще придется не раз вспоминать, писал:
Шумели в первый раз германские дубы,
Европа плакала в тенетах,
Квадриги черные вставали на дыбы
На триумфальных поворотах.
Квадриг мы не видели, поворотов- тем более триумфальных,- не совершали, но действительно германские дубовые рощи и чащи встречались все чаще и чаще. (В иное время эту каламбурную тавтологию можно было бы пустить по разряду bon mot, но тут оно в общем-то некстати. Но с другой стороны, еже писах писах?. Командировка-то "сентиментальная".)
-----------------------------------------------------------------------------------
- Вon mot (фр.) -Шутка, каламбур
- Еже писах писах (др.-рус.) - То, что написано, - не изменить.
***
Глядя на Майн, удивляешься, д о чего же может быть грязной река. Но стоит задрать голову, и сразу становится ясно, почему - десятки гигантских труб извергают в небо свои химические испражнения. Так же справляют свои нужды и сотни канализационных и очистных анусов.
Растения, как известно потребляющие углекислый газ и выделяющие взамен кислород, вполне оправданно могут презрительно усмехаться в нашу, людей, сторону: "Фу, как противно: они дышат нашими испражнениями!"
Заводские же трубы, "чувств никаких не изведав", дружно продолжают свое грязное дело.
 

ШТУТТГАРТ

 
Штуттгарт, лежащий в окрестностях Людвигсбурга (или наоборот), оказался городом большим, переполненным достопримечательностями и контрастами. Нельзя не отметить, что спланирован он очень удачно, как бы специально с учетом интересов туристов и вообще проезжего-заезжего люда: все самое интересное находится в районе вокзала - все площади, замки, министерства, театры и галереи. Приятно вспомнить, что аналогичные впечатления этот город вызвал и у побывавшего когда-то здесь Д.К.Джерома:
"это прелестный, чистый, светлый городок - маленький Дрезден, даже еще лучше Дрездена, потому что все близко и все небольшое: небольшая картинная галерея, небольшой музей редкостей, половина дворца - больше ничего; осмотрев все это, можно гулять и наслаждаться с чистой совестью". Время внесло свои коррективы - картинная галерея стала одной из самых известных в стране (но о ней - позже), а что касается до остальных достопримечательностей, то, несомненно, одной из самых интересных является телевизионная башня, которая в эти дни как раз тоже отмечала свой юбилей - 40 лет, по каковому поводу входной экскурсионный билет стоил не 5 DM, как всегда, а всего-навсего -1,5 DM! Таким образом, мы сэкономили своим хозяевам целых 7,0 DM, но нам из этой суммы не досталось ни пфеннига. Вот такие они, немцы!
Городской трамвай в Штуттгарте ходит под землей. Чем не город контрастов. Видимо, в свое время хотели сделать метро, туннели вырыли, но потом или передумали, или вагонов нужных не достали, или посчитали метро слишком дорогой затеей, короче, в норах, выкопанных под землей, пустили трамвай. А сэкономленные при этом ленты эскалаторов приспособили в магазинах или просто на улицах.
Штуттгартская картинная галерея представляет собой здание сверхсовременной архитектуры. И хотя галерея предназначена преимущественно только для современной живописи, по замыслу авторов, то тут, то там в стены, полы, фронтоны и карнизы вкраплены старые и совсем древние архитектурные детали и элементы: аркатуры*, пропилеи*, скульптуры, фризы*, водосливы (которые ничего не сливают), карнизы (которые ничего не поддерживают), химеры* и вимперги*...
Внутри все очень просто, рационально и функционально. Есть даже WC для инвалидов (специально заглянул внутрь), пандусы, по которым даже расслабленные могут легко взбираться.
Экспозиция устроена так, что сначала попадаешь в Contemporary Art т.е. в самый разнузданный и разухабистый модернизм. И ничего кроме этого модернизма тут не увидишь. А увидеть предлагается, к примеру, поленицу, сложенную из чугунных канализационных труб; десятка полтора строительных кирпичей, поставленных на попа в каком-то для нормального ума непостигаемом порядке; или того проще - огромный металлический лист, бесхитростно прислоненный к стене. Очумев как следует от этого "подворья прокаженных", переходишь в другое "подворье" (Clаssic Modern Art), чтобы там, как глоток свежего воздуха, воспринимать работы Ж.Брака, С.Дали, Д.Кирико, П.Мондриана.
Современное искусство
Классическое современное искусство
Теперь при случае в любом приличном обществе я, как бы между прочим, могу обронить, что видел в оригинале А.Бёклина, О.Бёрдслея, Э.Бёрн-Джонса, У.Блейка, П.Боннара, Ж.Брака, М.Вламинка, Г.Гросса, С.Дали, М.Дени, А.Дерена, О. Дикса, Р.Дюфи, В.Кандинского, Д.Кирико, П.Клее, Г.Климта, О.Коко шку, Г. Курбе, Ф.Леже, М.Либермана, Р.Магритта, Э.Мане, А.Матисса, Ж.Миро, Л.Моголи-Надя, А.Модильяни, П.Мондриана, К.Моне, Г.Моро, У.Морриса, Э.Мунка, Г.Мура, А.Муху, Ф.Пикабиа, П.Пикассо, Д.Поллака, Ж.Пуни, Р.Раушенберга, Й.Риппл-Ронаи, О.Родена, Д.Г.Россетти, П.Синьяка, А.Сислея, И.Танги, Э.Уорхолла, М.Утрилло, К.-Д.Фридриха, О.Цадкина, М.Шагала, Х.-Г.Шика, Ф.Штука, М.Эрнста.
Хотя тут же объективности ради не премину сокрушенно добавить, что ни одного автора на буквы А и Я не запомнил. Так сказать, ни "альфы", ни "омеги". Что делать, но даже в образовании такого маститого интеллектуала есть незаполненные пробелы.
Любой матерый искусствовед, конечно же, сразу отметит, что во всем этом художественном синодике* имя К.-Д.Фридриха как будто абсолютно чужеродно и не вяжется со всеми остальными. Поэтому должен честно признаться, что люблю не только современную живопись, но и немецкий романтизм мне отнюдь не чужд. Впрочем, стоит отметить, что и для меня самого это открытие, сделанное несколько лет тому назад, тогда оказалось неожиданным. Из всего этого я вынужден был сделать вывод о том, что, видимо, постарел. Что делать, что делать? Время берет свое.
В другое время с не меньшим удовольствием я осмотрел бы и Бидермайер*, но его здесь не было. Зализанная, залессированная* немецкая живопись этого периода больше, чем что-либо другое, может дать представление о загадочной немецкой душе. Это уже потом, под давлением космополитичного Jugendstil`я* и навалившихся других "измов" эта живопись, при всей оригинальности каждого из художников, усреднилась, интернационализировалась и вовсе потеряла бы свое лицо, если бы не подоспевший вовремя экспреэ сионизм*.
Глядя на простенькие музейные банкетки для отдыха, я вспомнил замечательную и оригинальную методику, предлагаемую одной специалисткой по антикварной мебели: - Сядь и задницей попробуй. Удобно - бидермайер, неудобно - ампир.
Но самое большое эмоционально-эстето-морально-психолого-идеолого-человеческое потрясение поджидало меня, как ни удивительно, именно в разделе Contemporary Art, среди самого разнузданно-оголтелого модернизма.
Во втором по счету зале среди толпы праздных, пресытившихся и жизнью, и искусством посетителей, прямо у них под ногами, на полу, сидела пожилая изможденная женщина и голыми руками оттирала паркет, затоптанный все теми же пресытившимися "ценителями искусства"!..
Сердце защемило при виде этой унижаемой и оскорбляемой труженицы. Душа заныла, и захотелось подойти к ней, посочувствовать, ободрить и сказать:
- Женщина, мамаша! Да бросьте вы на хрен эту тряпку! Да пошлите вы их всех к черту! Не унижайтесь вы перед этими оголтелыми ценителями!..
Я и подошел, и рот уже было открыл, чтобы сказать что-нибудь задушевное, а потом глаза-то распялил пошире и увидел..увидел.. Тьфу, модернисты, сучьи дети! Так это ж гиперреализм, черт бы вас побрал! Труженица-то муляжная! Из какого-то скудельного картона и свечного парафина!.. Да какая, к черту, разница! Стыдоба! На мякине меня, матерого искусствоведа, провели. Запомнить нужно это имя как следует: Duane Hanson (1925), чтобы не обмишуриться еще раз! Но дальше я уже держал ухо вострее и к фанерным нелюдям, изготовленным шкодливыми руками Пикассо, с вопросами и задушевными предложениями не обращался.
Отдыхали и перекусывали на крыше какого-то огромного универмага, который, как уже говорилось выше, расположен, конечно же, в центре города. За соседним столиком две русские девицы, ловко подделываясь под иностранок, болтали шепотом по-русски, поминутно оглядываясь в нашу сторону, видимо, прикидывая, не выдадим ли. Но их совковое происхождение и без того с головой выдавали огромные пухлые кошельки, битком набитые наличностью.
Чуть позже в трамвае встретили, видимо, их приятелей. Два накачанных, даже перекачанных мальца громко обсуждали свои нехитрые новорусские дела и самозабвенно, но беззлобно матерились. Скорее даже, не специально матерились, а просто между матерными речениями изредка вставляли по одному-два самые необходимые слова-связки. Интересное впечатление оставила после себя эта встреча со своей родной речью, со своей наивной и простой, как пареная репа, славянской душой. Поднимаясь на телебашню, я вдруг почувствовал, что мероприятие это не доставит мне удовольствия. Погода ли была виной, перепад ли давления при подъеме, но на смотровой площадке я не далями неоглядными любовался, а думал о том, что вот-вот придется на этом же лифте спускаться вниз.
И, спускаясь вниз в скоростном лифте, на какие-то долгие бесконечные мгновения ощутил, что Господь незримо находится где-то рядом и в любое мгновение услужливо готов принять мою грешную душу, не успевающую вслед за проваливающимся в бездну моим бренным телом, тем более, что я, сам того не замечая, бубнил себе под нос: "Тебе, источнику всех благ, приносится сия жертва. Ты един даешь крепость, когда естество трепещет, содрогается. Се глас отчий, взывающий к себе свое чадо. Ты жизнь мне дал. Тебе ее и возвращаю; на земле она стала уже бесполезна".
Но тут же представил, во что может обойтись музе эта моя минутная слабость (душа отлетит, а бренную тару, ее вмещающую, как доставлять домой?). И потому душу Господу не отдал, а только дал немного подержать. Господь в сомнении повертел ее в руках и с видимой неохотой возвратил.
По пути домой, сделали небольшой крюк и свернули в деревню ХОХДОРФ-ЭНЦ, где на месте раскопанного кургана расположен музей древней кельтской культуры. А расположен он, как у нас принято говорить, "в глухой деревушке", потому что именно здесь был открыт огромный кельтский курган. Еще издали, с центральной дороги можно разглядеть на фоне неба две огромные несоединяющиеся металлические дуги, которые наглядно очерчивают размеры довольно внушительного холма, под которым и покоились когда-то остатки кельтского поселения.
Несмотря на удаленность, музей активно посещаем. Подтверждением чему служит большая автостоянка и загон для велосипедов. Нескольких велосипедистов, направляющихся сюда, мы как раз и обогнали по дороге.
Как и все прочие немецкие музеи, этот так же поражает высочайшей экпозиционной культурой, вкусом и дидактическим потенциалом. К примеру, в одной из витрин помещены разрезанные пополам современные мусорные баки, чтобы можно было воочию увидеть, какой "культурный слой" останется после нашей современной цивилизации.
Смехотворно выглядят убогие (но, к сожалению, практически вечные) пластмассовые отходы рядом с тяжелыми, крепкими, на десятки веков сработанными предметами быта, оружием и инструментами.
Тут же восстановлена древняя кузница, и можно поэтапно проследить за процессом изготовления простейших кованых изделий. В кургане найдена изумительная по лаконичной пластике фигурка лошадки. Оригинал ее хранится здесь же, а не в галерее Штуттгарта, Мюнхена или Берлина. И всякий экскурсант, при желании, может купить на память ее копию, причем, на выбор предлагается несколько масштабных вариантов и, соответственно, цен. А кроме того, масса сопутствующих товаров - плакетки, буклеты, книги, плакаты и сувениры.
Музей под открытым небом в Кикеберге, в окрестностях Гамбурга, без пэ еувеличения можно назвать "Энциклопедией германской деревенской жизни". Подобно суздальскому музею русской деревянной архитектуры, этот музей на огромной территории собрал десятки деревенских домиков, начиная с первых лет ХIХ века и захватывая почти весь ХХ-й.
Вся деревенская жизнь во всем ее многообразии и полноте предстает здесь перед глазами экскурсанта. В кузнице не хватает только живого огня. Стоит разжечь горн, и любой коваль сможет тут же выполнить любую работу. В слесарной мастерской нужно только надеть робу, и можно приступать к работе. Можно сесть за верстак и начать тачать сапоги, в шорной мастерской все готово для изготовления хомутов, упряжи и прочей кожаной деревенской аммуниции. Причем, все экспонаты не музейные, зализанные, вычищенные и отреставрированные. Чему положено быть в саже, то действительно в саже, слесарные инструменты лоснятся от машинного масла; и в любой экспозиции создается впечатление, что хозяин, обитающий здесь, на минутку вышел и вот-вот вернется.
Более того, в домике рыбака пахнет рыбой; в домике, где к потолочной балке привяз аны муляжи окороков и колбас, пахнет копченым мясом. Ну а чем пахнет в свинарнике, по которому носятся живые поросята, говорить лишне.
Мы видели, как учительница с целым выводком младших школьников во дворике одного из домов мыла тарелки в большой деревянной лохани, а ученики, выстроившись гуськом, получали чистые тарелки, вытирали их полотенцем и осторожно несли куда-то наверх по широкой деревянной лестнице.
В огромном магазине на территории музея - несметное количество сувениров, книг, буклетов и всего того, что традиционно производится в деревнях, - мед и ягоды, колбасы и хлеб, плетеные туески и коробочки, деревянные игрушки и куколки с фарфоровыми личиками, посуда и утварь, материи, коврики и вязание, деревянные сабо и кожаные постолы. Бродя по этому магазину, забываешь, что он находится в музее, и начинает казаться, что ты попал на осеннюю сельскохозяйственную ярмарку.
Понятное дело, что автомобильные стоянки у ворот таких музеев никогда не пустуют, и восстановленная "деревня" кажется обитаемой до сего дня. Возвращаясь домой, остановились у небольшого прид орожного сельскохозяйственного "ларька". Вокруг, куда хватало взгляда, не было ни души. У обочины же дороги были аккуратно сложены расфасованные картошка, морковь, свекла, лук и что-то еще. На табличке были указаны цены, и в коробочке лежали уже вырученные деньги. Наш хозяин набрал всего, что заказывала жена, подсчитал сумму, положил деньги, взял сдачу, и мы как ни в чем не бывало продолжили свой путь.
О том, какие мысли и сравнения роились в моей голове, думаю, говорить излишне.
Тут уже говорилось о том, что приходится переносить му жу красивой женщины. Говорить же о проблемах тряпочных магазинов, если взялся ехать в путешествие не один, а вместе с музой, конечно, вовсе бессмысленно. Но об одной особенности не сказать нельзя.
В любом магазине стоит только музе взять в руки какую-нибудь понравившуюся невесомую тряпочку, как тут же выясняется, что эта вещь - из разряда "шик", "экстра", "прима", "эксклюзив", поэтому в ценнике стоит на один-два нуля больше, чем на таком же изделии, но в другом магазине, за углом или на соседней улице. Как жить дальше с настолько испорченным вкусом, просто ума не приложу!
Услышав по радио от ангела-хранителя, что впереди нас поджидает пробка длиной в шесть километров, которую можно успеть обминуть по такой-то дороге, хозяин перешел на другую полосу дороги и наддал. Стрелка спидометра замерла возле отметки в 160 км/час. И в этот момент слева, по свободной полосе, мощно урча, нас резво обошел ярко-красный колобок "Пежо". "Пежо" - это примерно как наш старый "горбатый" "Запорожец". Было уморительно смотреть, как эта "божья коровка" с 200-300 лошадиными силами внутри уверенно и деловиэ о обходит одну за другой мощные машины, водители которых, надо отдать им должное, от зависти не ерзают и "факи" в окошко не показывают. Напротив, переглядываясь с соседями, уважительно покрякивают и показывают большой палец.
Вечером побывали в русской семье. Хозяин работает инженером в каком-то НИИ по железу или железобетону, жена вынуждена переучиваться, чтобы подтвердить свой советский врачебный диплом. Младший сын, 7-ми лет, уже потихоньку забывает русский язык, и когда мы разговаривали с ним по телефону, с трудом понял, что от н его требуется. Называет русские домашние пироги "кухенами", дома - "гебойдами", отца - "фатером".
Еще одним полноправным членом семьи является огромный пес, одногодок сына. Его, невзирая на сложности оформления, взяли с собой. Он опекает пацана, на отходя от него ни на шаг. Сложность в его содержании здесь состоит только в том, что его нельзя кормить со своего стола. По представлениям немцев, это - "объедки". Животному нужно давать только специальный собачий корм, от которого он, болезный, беспрестанно пукает, поэтому приходится круглый год, в любую погоду, держать окна раскрытыми.
Аналогичная история произойдет чуть позже в Гамбурге. Улучив момент, пока хозяйка отсутствовала, я взял со стола кусочек ветчины и положил на пол перед хозяйским котом, который смирно сидел рядом с нами. Он потрогал его лапой, индифферентно понюхал и вопросительно уставился на меня.
- Он есть не будет,- сказала вернувшаяся хозяйка.
А я понял, что совершил оплошность и попался: нельзя прикармливать животное в неположенном месте. На кухне у него стояли персональные фирменные тарелочки.
- Прошу прощения - не удержался, - попытался оправдаться я.
Взял ветчину и понес на кухню. Кот с готовностью побежал следом.
- Ты не понял,- сказала хозяйка, - он вообще не будет этого есть.
- Так уж и не будет, - конечно, не поверил я.
- Ну-ну, попробуй? - согласилась хозяйка.- Убедись сам. Я положил ветчину в тарелочку. Кот опять вежливо потрогал ее лапой, опять индифферентно понюхал и с интересом уставился на меня, как бы спрашивая, ну и что дальше?..
- Так чем же вы его кормите?
- Только специальным кормом. Ничего другого он не ест.
- М-да!- только и оставалось мне сказать на это.
Этот несчастный кот каждое утро будил меня, тяжело вспрыгивая на грудь и держа в зубах плюшевую игрушечную мышку, которую старательно "ловил", тяжело топая и носясь по всей квартире. Сдав мне свою добычу и заработав похвалу, отправлялся на кухню, где с леденящим душу хрустом начинал есть свою утреннюю совершенно синтетическую пищу. Бедные немецкие домашние животные!
Как новоприбывшая, русская семья в Германии имеет специальные карточки на каждого члена, и это дает им право бесплатно посещать различные культурные учреждения и заведения, за вход в которые все прочие должны платить. Воспользовавшись этой возможностью, пошли в городской дворцовый парк.
Спланирован он на свободный английский манер: с водопадами, тропинками, "развалинами", фермами. Море - нет, океан цветов! Как впрочем и по всей Германии. Ни одна уважающая себя хозяйка не позволит, чтобы в ее палисаднике было меньше цветов, чем у соседки. Ни одна не будет спать спокойно, если ее цветы будут менее ухоженными. Поэтому, где бы ты ни был, куда бы ни шел, даже в самый будний день то и дело ловишь себя на ощущении какого-то небольшого некончающегося праздника, "который всегда с тобой", до тех пор, пока не пересечешь границу в обратном направлении.
Нас же всегда, в первую очередь, волновал вопрос, будут ли "на Марсе яблони цвести"? Вольтеровский Кандид призывал "возделывать наш сад", а чеховский Лопахин в неуемной жажде переустройства приказывал немедленно пустить под топор сад вишневый. А потом, вырубив все окрест, мы ностальгически пели: "Где ж ты, мой сад? Вешняя краса?.."
На площади, перед самым дворцом, - десятки больших кадок с плодоносящими лимонными деревьями. Лимоны - не меньше тех, которые у нас на базарах продают "лица кавказской национальности". Вокруг - практически ни души, но никто не крадет эти бесхозно растущие злаки.
Осмотрели выставку "скворешников" числом около полусотни, для всех видов пернатых. Видели филина, которого по-латыни, оказывается, зовут bubo-bubo. Видимо, отсюда русский глагол "бубнить". Кстати, по дороге к штуттгартской телебашне, на аллее все скворешники пронумерованы: слева - четные, справа - нечетные. Потом осмотрели полярную сову, венценосного журавля, лебедей, дикую утку с целым выводком утят.
И весь парк, и каждый его уголок - произведение если не искусства, то уж во всяком случае образец старательности, умения, любви и добросовестного отношения к "порученному делу". А все дело в том, что здесь никто никому ничего "не поручал"! Просто каждый делал свою работу и получал за неё, как это ни унизительно звучит, деньги. И обе стороны были довольны.